Но официант заявил, что, к сожалению, в это время года устриц не бывает, и предложил омара и портер или бургундское. Йенс Воруп, покраснев, заказал холодную закуску — на каждого по половине омара, ладно, и бургундское.
— Да, чорт возьми, сел я в лужу, — шепнул он Марии, когда официант удалился. — Все смеются над женой Ханса Нильсена: она на-днях подала к изысканному обеду красное вино остуженным, а все остальные вина — подогретыми. Но ведь все это заучить не так легко; это прямо искусство — уметь жить и брать от жизни все, что полагается.
Эресунд, блестящий и светлый, расстилался внизу, как раз перед ними; его гладь слегка морщил слабый бриз, пробегавший по воде, словно легкая дрожь. Вдали виднелся шведский берег; однако эта водная ширь, до войны обычно усеянная белыми парусами, теперь казалась пустыней, и только по ту сторону, возле острова Вен, вился, как флаг, дымок одинокого парохода.
— Весь залив полон минами, — заметил Йенс Воруп. — Очищен только узкий проход. И пройти по нему могут только наши суда, потому что они знают фарватер. — Йенс был очень горд тем, что может быть гидом своей маленькой жены.
Оказалось, однако, что уже поздно и посетить Андерса Нэррегора сегодня не удастся; да и Йенсу Ворупу хотелось сначала повидаться с одним из руководителей своей партии, чтобы получить ориентировку.
Вечером они были в театре на Вестербро и смотрели ревю, в котором участвовало почти сто обнаженных девушек — «герлс», как их назвал Йенс Воруп.
Мария была разочарована.
— Ну, это для мужчин, для гуляк, — обиженно добавила она. По целому ряду признаков она убедилась, что Йенс здесь не в первый раз, и это было ей неприятно.
— Но ведь тут очень много женщин, — сказал Йенс. — Посмотри, чуть ли не половина публики — женщины.
— Ну, тогда они пришли только затем, чтобы следить за своими мужьями, иначе я просто не понимаю, какое здесь для женщины удовольствие, — заметила Мария, насупившись.