Дохлебав до половины четвертую тарелку, пастор вдруг отложил ложку.
— Кто их делал? — спросил он через стол; это все еще относилось к клецкам.'
— Карен, — ответила Мария. — Вот та, у которой красивый рот и белые зубы.
— Превосходно! Превосходно! — кивнул пастор и вернулся к прерванному занятию.
Остальные гости, забастовав после второй тарелки, сидели, болтая между собой, и с улыбкой поглядывали на своего духовного пастыря. Невольно вспоминалась им картина, которую он нарисовал перед ними в одной из своих остроумных проповедей, имея в виду самого себя: гора мяса, и над ней реет дух, лишь время от времени опускаясь на ее макушку. Однако не довольно ли ему наливаться супом, ведь из-за него жаркое не подают!
Мария думала примерно о том же, хотя ей и было приятно, что пастору Вро, весьма разборчивому в еде, так понравился суп. Но жаркое... если его еще долго придется держать в духовой, оно может пересохнуть; ведь для возбуждения аппетита надо еще сначала подать телятину. Тем не менее Мария, как гостеприимная хозяйка, считала нужным настойчиво предлагать пастору. — конечно, если суп ему по вкусу, — еще тарелочку. Он уж готов был уступить ее просьбам, но тут вмешалась жена:
— Помни, что, кроме супа, еще что-нибудь будет, отец, — умоляюще сказала она. — Ведь врач велел тебе соблюдать диету!
Пастор Вро откинулся на спинку дивана с видом мученика, который ради сохранения супружеского мира вынужден покориться глупому капризу своей дражайшей половины,- И Мария, наконец, смогла подать знак девушкам: сменить тарелки для следующего блюда.
За столами велись оживленные разговоры. Депутат передавал всякие смешные истории, случавшиеся на заседаниях парламента. Термансен, из боязни сквозняка обвязавший голову платком, плаксивым голосом рассказывал свои сны. Ему постоянно снилось, будто он женщина, — прямо-таки поразительно, до какой степени он иной раз мог во сне перевоплощаться в женщину! Учитель Хольст слушал его, сильно наклонившись вперед и отогнув рукой одно ухо, лицо его с прищуренным левым глазом было багрово-красным от сдерживаемого смеха. Маленькая, вертлявая Ловиза Хольст дергала его сзади за полу, боясь, как бы он не поддался душившему его приступу смеха, что нередко бывало с ним. Термансен пытался как раз возможно красочнее описать, как он рожал во сне двойню. Дородная жена его, примкнувшая к другой группе гостей, где, направляемый Ворупом, велся спор о преимуществе искусственных удобрений перед естественными, искоса бросала на мужа уничтожающие взгляды, которые он старался не замечать. Сине Термансен в такой же мере была скупа на слова, как он словоохотлив; передавали, будто бы перед сном она курит длинную трубку, а он, в ночной рубашке и белом чепце, лежит рядом и ждет, покашливая, пока она накурится и обнимет его. Но так как эти сведения исходили от учителя Хольста, то достоверность их следовало подвергнуть сомнению. Верно было то, что вела все хозяйство на хуторе она, он же выполнял обычно домашнюю работу.
Но вот пастор Вро поднял мясистое лицо, на котором поблескивали золотая оправа и стекла очков. Гости сразу прекратили разговоры и с интересом повернулись к нему Было ясно, что настала его минута и он сейчас заговорит.