В полдень, во время завтрака, явился почтальон. Он подтвердил слова возчика и мог черным по белому доказать, что распространившийся слух соответствует действительности: он держал в руках экземпляр газеты, адресованный Нильсу Фискеру. Почтальона угостили чашкой кофе, пока Йенс Воруп читал статью.
Она была достаточна зла! Пастор Вро написал в какой-то газете статью против рабочих, которых обвинял в том, что они отсиживаются в «известном месте», увиливая от работы, вместо того чтобы честно трудиться. По этой именно причине отечественная промышленность не может выдержать конкуренции с заграницей, где рабочие либо стоят на более высоком уровне, либо... обладают лучшим пищеварением... Йенс Воруп невольно рассмеялся, в последней фразе он узнал пастора. Коротко говоря, рабочий деморализован и лишен всякого чувства ответственности перед обществом, — такими неизбежно становятся маленькие люди, когда у них отнимают религию.
Газета перепечатала всю статью пастора и добавила к ней злую заметку, проникнутую наглым юмором. За отправную точку газета взяла один из парадоксов пастора Вро, неизвестно где подхваченный. А именно: пастор утверждал, будто самые лучшие мысли приходят ему в голову тогда, когда он сидит в «известном месте». Так как он славится многими своими гениальными мыслями, напрашивается вывод, что значительную часть своего земного существования пастор проводит в указанном месте. Теперь ясно, где причина и где следствие, и вряд ли будет ошибкой сказать, что пастор в своих высказываниях исходит из собственных свойств — и плодотворного в своем роде пребывания в винограднике господнем, — и что эти свои свойства он переносит на датского рабочего. Газета призывает рабочих по всей стране вступить в соревнование с пастором: кто кого пересидит, предварительно вкусив совместно с ним пития и яств. Выигравшему редакция обещает премию — кубок.
«Мы, сотрудники редакции, хорошо знаем, что значит «отсидка», и потому считаем себя вполне пригодными для роли беспристрастных судей», — писала в заключение газета.
Неслыханное нахальство со стороны нищего сапожника! Можно подумать, что его дрянной листок — крупная столичная газета! Даже позволяет себе говорить о премиях и всякой чертовщине! И как это ни возмутительно, читателя поневоле разбирает смех — так ловко повернуто острие обвинений пастора против него самого.
— Да, писать он мастер, этот негодяй! — сказал Йенс Воруп. — Но все же это неприлично. Дай-ка мне все экземпляры, какие у тебя есть в сумке, Лауст, я их сожгу.
Но Лауст сказал, что на это он ни за что не пойдет, хотя бы сам пастор того потребовал.
— Я член грундтвигианской общины и очень сожалею о происшедшем. Но я чиновник, я принес присягу и обязан подчиняться уставу, гласящему, что доверенную мне корреспонденцию следует доставлять по адресу.
Хозяева Хутора на Ключах давно намеревались побывать у пастора в ответ на его визит в годовщину их свадьбы, но поездка все откладывалась: ведь на полях и лугах кипела работа. Но сегодня они поедут непременно, тотчас же после обеда.
— Это будет как бы демонстрация против газеты, — торжественно сказал Йенс Воруп. В статье он усмотрел первую попытку атаковать господствующий класс внутри общины, и она возмутила его. — Форменное подстрекательство, такой орган надо запретить, — жестко произнес он.