— Ну, выздоравливай, выздоравливай!..
Нина сама не понимала, откуда у неё взялось всё это. В душу и в руки женщине, действительно, Сам Бог влагает умение служить больному и доброту, заставляющую её забывать всё ради этой святой цели. Она не чувствовала отвращения, промывая гноившиеся раны, она, не стесняясь, помогала доктору в тяжёлых ампутациях, даже не замечая, она дышала смрадным воздухом. Облегчить чужие страдания, сделать для всех несчастных сносными их муки, вот куда она шла упорно, не уклоняясь с пути. И то, к чему мужчина должен был бы привыкать целыми месяцами, годами работы, — ей далось разом, точно она родилась с этим знанием, с навыком, с этой кротостью и терпением… Она даже не плакала здесь, — она отводила душу у себя дома. Она знала, что мученикам-солдатам нужна была её ободряющая улыбка, её серебристый, чистый смех, голос, полный бодрости… Им нужна была надежда и уверенность, и она давала им и ту, и другую… Она находила в душе чисто мужскую твёрдость и силу. Потом, ночью, у себя, она давала волю нервам и рыдала в постели, вспоминая страдания, виденные ею днём… Теперь уже и отношения к ней в крепости изменились. Когда Кнаус, или фон Кнаус, заговорил было о том, что хорошо было бы после жениться на Нине и увезти её на одну из его остзейских мыз, Незамай-Козёл угрюмо перебил его:
— Молчи, немчура!..
— Отчего?.. Я с самыми благороднейшими намерениями… Вижу прекраснейшую девицу и…
— Молчи, тебе говорят! Потому что она не для нас с тобою.
— А для кого же? — делал тот большие глаза, поднимая свои белесые ресницы.
— Для Бога… Она святая!.. Разве она женщина, — ты на неё посмотри…
— На неё молиться надо! — подтверждал и Роговой. — Стать на колени и молиться…
— Я всегда готов стоять на коленях перед благороднейшею девицею!.. — упорствовал на своём немец.
Но тут уже Незамай-Козёл выходил из себя.