— Попытаться бы, а?
— Что ж, вы сами хотите?..
— А отчего ж бы? Ахмед пойдёт и Мехтулин тоже. Левченко возьмём да ещё человек десять охотников.
— Да, разумеется… Ну, помоги, Боже! Завтра в ночь… Если тихо и хорошо будет.
Утром Незамай-Козёл причастился. Потом день провёл в приготовлениях.
— Ну, теперь и помирать легко. Бон-жур а Парис![1] — простился он с Ниной и даже поцеловал ей руку, сам испугавшись немедленно галантерейности своего обращения и нелепой французской фразе.
Молодой елисуйский бек нисколько не думал о том, что ждёт его ночью. Для него все эти вылазки и смелые подвиги были обычным делом. Он ребёнком умел угонять коней у немирных горцев и с кинжалом в руках защищался, когда на стада и табуны его отца нападали соседи. Амеда гораздо более занимало то, что ему должна была рассказать Нина про Иссу. Он всё это время ходил точно во сне. В душе юноши росло что-то странное, чего он никогда не испытывал. Вместе с Иссою он хотел общего счастья, «чтобы всем было хорошо»… Он только выделял пока из этого вселенского благополучия те роды, с которыми у него были «канлы». И хотя Нина уверяла его, что канлы — великий грех перед Иссою, — Амед на это улыбался и повторял:
— Зато наш Магомет — великий пророк — сам мстил и велел мстить за кровь — кровью.
— Вы поймите, Амед, — ведь Иисус одним движением руки мог уничтожить мир, а Он терпел поношения, обиды, побои…
— Да, он был очень добр… А, может быть, он боялся, чтобы вместе со злыми не погибли и добрые?..