В Светлое Воскресенье бабушка взяла в церковь для освящения кулич, вино и яйца. Принеся все из церкви, она разрезала кулич на куски, и каждый из домашних получал по куску кулича, яйцо и немножко вина. И птица, и скот получили свою порцию, как и в Рождество, чтобы привязаны были к дому и приносили пользу, как говорила бабушка. Понедельник был тяжелым днем для прекрасного пола — день вербы и коледы[113]. Едва успели Прошковы встать и одеться, как за дверями уже послышались голоса: «Я малый коледничек» и т. д., и вдруг кто-то застучал в дверь. Бетка пошла отпирать; но отпирала осторожно: ведь это могли быть парни, а было известно, что из знакомых никто не пропускал случая похлестать вербой. Это был пан-отец, самый ранний гость. Он вошел с видом святоши, пожелал счастливо и весело провести праздник, а между тем держал наготове спрятанный под сюртуком вербовый хлыстик. Вдруг ухмыльнувшись он вытащил его и начал стегать всех женщин. Всем досталось: и хозяйке, и Адельке, и бабушке по платью, «чтобы блохи не кусали», приговаривал, ухмыляясь, пан-отец. Также как и другие коледники, пан-отец получил яйцо и яблоко.

— Что, мальчуганы, каково колядовали? — спросил пан-отец мальчиков.

— Хороши ваши мальчуганы! То уж их не поднимешь с постели, а сегодня только что я встала, они уж прибежали в комнату, чтобы побить меня вербой, — жаловалась Барунка, а пан-отец с мальчиками смеялись над нею. Пришел в долину и охотник побить вербой, и Мила и Томеш, словом, целый день не было покоя, и девочки, завидев мужчин, закрывали фартуком свои голые плечики.

XIII

Весна быстро приближалась. Народ уже работал в полях, на косогоре грелись ящерицы и змеи, которых очень пугались дети, приходя на вершину к замку искать фиалок и ландышей; но бабушка уверяла, что им нечего бояться, что до Св. Георгия ни одна гадина не ядовита, и их можно брать в руки, «но когда уже солнце высоко, тогда в них есть яд», прибавляла она. На лугу за плотиной распускались желтоголовики и ранункули[114], на косогоре синелась печенковая трава и блестела золотистая буковица. Дети собирали молодые листочки для супа, приносили молодую крапиву гусяткам, и бабушка, приходя в хлев, обещала Пестравке отпустить ее скоро в стадо. Деревья быстро одевались листьями, толкушки[115] весело реяли в воздухе, жаворонок уносился высоко от земли, и дети слышали его пение, но редко видали самого певца; слушали они и кукушку и кричали: «Кукушка! Скажи нам, долго ли мы проживем?» Иногда она куковала, а иногда Аделька сердилась на нее за то, что она нарочно не хочет куковать. Мальчики учили Адельку делать дудочки из вербы; если же ее дудочка не хотела пищать, то они обвиняли Адельку в том, что она дурно приговаривает, делая дудочку.

— Вы, девочки, не умеете и дудочки-то сделать, — подсмеивался Ян.

— Это не наше дело, и ты вот не сделаешь такой шляпки, — говорила Барунка, показывая брату шляпку из ольховых листочков, сколотую иглами и украшенную маргаритками.

— Экое искусство! — сказал мальчик, качая головой.

— Не для меня, а для тебя, — отвечала, смеясь Барунка, приготовляясь делать платье и самую куклу из сердцевины бузины. Ян положил прутик на колени и сказал Адельке:

— Теперь слушай и смотри как я стану делать, — и начиная стучать по палочке, он приговаривал: «Отбивайся дудочка; не будешь отбиваться, буду на тебя князю-пану жаловаться, и он ударит тебя так, что ты улетишь к Золотому Жбану. Хуш, хуш, хуш! Воткну в тебя нож, воткну раз — вырву у тебя сердце, воткну в другой — запоешь как пташка!» И дудочка была готова, и пищала отлично. Но Вилим заметил, что она далеко не так хорошо пищит как пастуший рожок у Вацлава. Ему надоело делать дудочки, он устроил себе из прутьев тележку, запрягся в нее и начал бегать по лугу, а за ним побежали собаки. Отдавая сестре сделанную куклу, Барунка сказала ей: