— Теперь летом будет бедняжке опять получше! Бог ведает, она точно ничего не чувствует: целую зиму ходит в легком платье и босая; всегда на снегу остаются от ног ее кровавые следы, а ей как будто и нуждушки нет. С каким бы удовольствием охотничиха кормила ее каждый день чем-нибудь теплым, но она не берет ничего кроме куска хлеба. Несчастное создание!
— Ей верно не холодно в ее пещерке, бабушка, а то бы она давно пришла к кому-нибудь. Ведь мы ее много раз просили, чтоб она осталась у нас.
— Охотник говорит, что в таких подземных ямах тепло зимой, а так как Викторка никогда не бывает в топленой комнате, то она и не чувствует так сильно холод как мы. Так уже Бог устроил! Он посылает детям ангелов-хранителей, чтоб они их охраняли от всякого зла, а Викторка ведь также бедное дитя! — говорила бабушка, входя в дом.
Прежде, бывало, в полдень и в вечерни, раздавался звон с высокой колокольни над часовнею на Жерновском холме, а в этот день дети выбежали с трещотками в сад и до того трещали, что спугнули всех воробьев с крыши. После обеда бабушка пошла с детьми в городок к плащанице, зайдя по дороге за пани-мамой и Манчинкой. Но пани-мама ввела сначала бабушку в кладовую и показала ей целую соломенную чашку красных яиц для колядников, целый ряд куличей и жирного барашка. Детям она дала по пирожку, но бабушке не предложила, зная, что старушка ничего не ест от великого четверга до воскресенья. Сама мельничиха тоже постилась в великую пятницу, но такой строгий пост, как бабушка, она по словам ее не могла выдержать.
— Каждый делает по-своему, милая пани-мама. Я думаю, если должен быть пост, так пусть и будет пост, — говорила бабушка. Потом, посмотрев на искусство пани-мамы и похвалив кое-что она прибавляла: — А мы завтра примемся за печенье, уже все приготовлено, а сегодняшний день да будет посвящен молитве!
Такое обыкновение было у Прошковых, потому что слова бабушки ведь что-нибудь да значили.
Зато в великую субботу, с самого раннего утра, в Старом Белидле было как на Пражском мосту: в комнате, в кухне, на дворе, у печки, — везде были работающие руки, и к кому из женщин ни обращались дети со своими требованиями, каждая жаловалась, что у нее голова идет кругом. И у Барунки было работы столько, что она забывала то то, то другое. Зато под вечер в доме все было уже в порядке, и бабушка с Барункой и дочерью пошли на «воскресение». Когда в озаренном храме, наполненном набожными молельщиками, раздалось из всех уст «Христос воскрес... Аллилуйя!», то Барункою овладело сильное чувство, грудь ее высоко поднималась, ей хотелось выйти вон, на простор, чтобы дать свободу неизъяснимо радостному чувству, охватившему ее душу. Целый вечер было ей необыкновенно хорошо, и когда бабушка пожелала ей доброй ночи, она обняла ее и принялась плакать.
— Что с тобой? О чем ты плачешь? — спросила ее бабушка.
— Ничего, бабушка, мне весело и хочется плакать, — отвечала девочка.
Старушка нагнулась, поцеловала в лоб внучку и погладила ее по щеке, не говоря ни слова. Она знала свою Барунку.