— Кому, почтеннейшая, готовите все это, когда вы дочку свою уже выдали замуж? — спрашивала с удивлением пани-мама.
— Но ведь у меня три внучки, а вы знаете, полотно и нитки всего нужнее в приданом.
Пани мама вполне соглашалась с этим, но когда тут случался управляющий, то он всегда говорил:
— Ну, матушка, уж опять разложили, не назначить ли торг?
— Ох, батюшка, это словно жесть, не расторгнется и в пятьдесят лет[90].
Управляющиха очень жалела, что она не могла угостить бабушку ничем кроме хлеба, потому что эта последняя все время богомолья питалась только хлебом с водой. Этот обет был свят, и нельзя было нарушить его. Пани-мама тоже любила ночевать у управляющихи, и ложась на пуховые подушки, всегда говорила с удовольствием:
— Отличная постель: человек точно в снег упадет.
Кристла с Анчой остановились у одной вдовы, не имевшей ничего кроме домика; спали они на сене на подволоке, где им постлала хозяйка. Но они и на камнях хорошо бы уснули. В эту ночь однако они не остались на подволоке, а слезли по лесенке в сад.
— Не правда ли, ведь здесь в тысячу раз лучше, чем там наверху? Сад — наша комната, звезды — наши свечки, а зеленая трава — наша постель, — говорила Кристла, закутываясь в платье и ложась под дерево.
— Здесь будем спать, моя милая, — отвечала Анча, ложась возле нее; — а ты послушай, как храпит старая Фоускова, точно камни сыплются, — добавила она со смехом.