— Сливки не для мужчин, вот ром — другое дело. Он, кажется, хороший, ароматный и густой, как масло. Вы получили его, вероятно, из Праги от Галанека?
— Почему вы так думаете? Нет, это редкий, дорогой ром из-за границы; в нашем доме не покупают ничего простого. Ведь вы видите, что на нем французская надпись.
— Пардон, мамзель, на этот раз вы ошиблись! Ха-ха-ха,— засмеялся Жак, разглядывая надпись на бутылке,— честное слово, мадам, тут написано: Галанек, Бетлемская площадь. Мы тоже всегда там покупаем. Это хороший ром и не такой бессовестно дорогой, как в другом месте.
— Гм, это дело барыни,— покачала головой Сара,— она хочет иметь все чужеземное, редкое и дорогое, и если приходится покупать что-либо дешевое, то считает, что унижает этим свое дворянское достоинство.
— Черт возьми, этого я не понимаю. Мой барон дорожит своей честью кавалера, но бывает доволен, если можно купить подешевле; он не стесняется торговаться, а больше всего любит брать даром.
— Графиня достаточно сорила деньгами, но, когда дела стали плохи и повар или камеристка приносили большие счета, она не стеснялась посылать проверить, сколько было заплачено. Здесь этого не делают. Повар присчитывает, сколько ему угодно, и я тоже составляю порядочные счета. Почему же мне этого не делать, если барыня хочет иметь все дорогое? Хорошо, что я знаю об этом. Повар не лучше, он всегда скрывает от меня.
— Вы были только горничной у графини, мамзель, simple domestique?[15]
— Да,— сказала Сара, не поняв французских слов, заимствованных Жаком у барона,— но наша старуха думает, что я была камеристкой, поэтому она меня немедленно взяла, хорошо мне платит и считается с моим вкусом. Я сумела поставить себя. Что же, у кого хороший глаз и вкус, тот скоро овладеет искусством одевать. Как бы я ни одела барыню, все равно ее будут хвалить в глаза и говорить, что она красива; если я одела бы ее даже, как клоуна, ее тоже будут хвалить, потому что гостям у нас хорошо. Я считаю, что она может быть довольна мной, если б меня не было, она выглядела бы лет на десять старше.
— Ваш вкус superbe,[16] мамзель, я всем восхищаюсь у вас,— сказал Жак, с большим аппетитом поглощая чай и закусывая то копченой ветчиной, то бутербродом с сардинкой.
При этом он время от времени влюбленно поглядывал на Сару, однако больше смотрел на еду. Когда он выпил три чашки чаю и его лицо раскраснелось, он обнял Сару за талию, поцеловал, затем пододвинул к себе тарелку, на которой лежала приготовленная сигара, спросил, гаванская ли она, заметив, что других не курит, а когда Сара ответила утвердительно, разжег ее фидибусом[17] — скрученной жгутом бумажкой — и, пуская дым, обратился к Саре с вопросом: