— Вот как! Я даже говорить с вами, Федор Иванович, разучилась… не умею.

— Да, не умеешь… ты оскорбляешь мое прошлое, а оно будет для меня вечно святым. И я этого от тебя никогда не скрывал… Я хочу, Мария, в последний раз обратиться к твоей совести: опомнись, добром прошу тебя! Иначе, ты сама понимаешь, жить вместе невозможно.

— Не лицемерь, Федор Иванович, тебе это не к лицу: ты всегда был прямым человеком… Я убеждена, что тебе, кроме твоих Нинки и Вовки, никого не нужно…

— Опомнись, Мария! — закричал Федор Иванович.

Но Маша не опомнилась.

3

В народном суде в качестве «государственного арбитра» по семейным делам выступал судья Курский. В суде сравнительно легко были установлены истинные причины семейного разлада супругов Гвоздевых. Маша с появлением у нее Наденьки, как это правильно подметил Федор Иванович, стала матерью только своего ребенка. В Володе и Нине она видела единственную причину всех недоразумений. Против них выдвигалось одно обвинение за другим — и ленивы, и непочтительны, и огрызаются, и грубят… Какой только напраслины не возводила на пасынка и падчерицу когда-то столь любившая их Машенька, которую теперь все, знавшие семью Гвоздевых, чаще, чем по имени, называли мачехой. Мужа же своего Маша обвиняла в злостном попустительстве детям и их дурным наклонностям. Спрашивается, как она, Мария Родионовна Гвоздева, после всех своих забот о детях мужа и после их черной неблагодарности, должна вести себя?!. Может ли Федор Иванович требовать, чтоб она плясала перед ними, заглядывала им в глаза, гладила по головкам, говорила нежные слова? Нет, всякий непредубежденный человек не осудит ее за то, что она не уделяет этим распущенным детям прежнего внимания.

Ругая и осуждая Федора Ивановича, Маша тут же, как ни в чем не бывало, заверяла судей, что она любит мужа и на развод с ним не согласна.

Выход, по ее мнению, будет в том, что отец приструнит Вовку и особенно Нинку. — «Что получается, граждане судьи… На том основании, что девчонка похожа на свою покойную мать, отец ей слово боится сказать, на коленках готов перед ней ползать… А послушайте, что он говорит знакомым о своей старшей дочери, как гордится ею, как восторгается!..»

Федор Иванович, слушая жену, не проронил ни слова: чем хуже, тем лучше — пусть раскроет себя до конца!