I
Как черный круглый жучок на светлой прямой былинке, — одиноко прилепилась к тихому пустынному шляху деревня Нижняя Ждановка.
По одну сторону шляха кучились избы, бедные на вид, с потемневшими соломенными крышами, с кое-какими жалкими надворными постройками и с отдельно расположенными от них, далеко на задах, под самой стеной леса, курными баньками, сплошь черными от копоти, косыми, низкими, точно от стыда совсем ушедшими в землю.
По другую сторону шляха — ни одной избы, все огороды, за ними речушка; потом поля и поля… Плоская равнина. Бесконечная гладкая, унылая русская даль, с чернеющими кое-где точечками уцелевших рощиц.
Посреди деревни, у самого большого, единственного на кирпичном фундаменте дома, позади двора, перед ригой, вокруг работающей шерстобитной машины, толпились в пестрых деревенских ситцах старухи, бабы, девчонки.
Одни из них уже прочесали на машине принесенную из дома овечью шерсть и, наклонившись к самой земле, старательно увязывали в узлы это свое, бабье, богатство, обратив к другим, ожидающим, гору широченных цветистых ситцевых юбок.
Другие, до которых еще не дошел черед, сидели в разных местах, группами на собственных мешках с шерстью, и мирно разговаривали, перебирая свои и чужие деревенские бабьи дела.
— А после пасхи стригла своих?
— А как же. Всегда два раза стригу: и под весну и под осень.
— Ну, и сколько тогда набрала?