— Три овцы, по полкило с каждой, вот и считай сколько.
— По полкило? Это хорошо. Это много. А я со своих и того не набираю.
Тут же раскинулись широким живосным табором и две крестьянские подводы, привезшие шерсть из дальних мест, с выселок, хуторов. Распряженные нежно-буланая и ярко-пегая лошади без аппетита пощипывали безвкусную осеннюю травку, запоздало зазеленевшую на солнечных бугорках вокруг риги.
Шерстобитка, с виду похожая на молотилку или, еще вернее, на просорушку, четко стучала в чистом осеннем воздухе, выбивала свою дробь, как сторожовская трещетка. Она то ускоряла темп, то замедляла, то, на короткие промежутки времени, вовсе умолкала. Над ней крутилось в воздухе тонкое облако шерстяной пыли, и бабы, возившиеся возле, чихали, терли руками слезившиеся глаза.
Приводившая в действие шерстобитку старая, точно посыпанная белым пеплом, чалая кляча работала бессменно, равнодушно-унылым шагом тащилась и тащилась по своему вытоптанному кругу. Когда на нее долго не обращали внимания, она замедляла шаг, потом останавливалась и мгновенно засыпала на месте, с беспомощно разъехавшимися врозь передними ногами, с низко опущенной между ними длинной мордой.
Отдельно от всей бабьей сутолоки примостилась на низеньком пенечке, сдвинув вместе ноги, худенькая девочка лет около десяти, Надька Маришкина. Как и возле всех, возле нее лежали на земле два тугих узелка с шерстью. Надька была закутана в большой тяжелый шерстяной платок замужней сестры, Устиньи, которая сидела в одной из бабьих групп и за беседой ожидала очереди к машине.
Надька была сирота, росла в Нижней Ждановке, в семье Устиньи, работала наравне со взрослыми, а, — от природы девочка очень умненькая, — думала и понимала больше многих из них. Была у Надьки еще одна сестра, Груня, жившая в Москве в прислугах. Но той, конечно, Надька не нужна была. Какая у нее в Москве могла быть для Надьки работа? А хлеба там купленные, не свои…
Концы темного, грубого, домотканного платка, перекрещенные на животе Надьки, были завязаны на спине толстым, неуклюжим торчащим узлом, на ногах— большие, разбитые, с мужской ноги валенки.
Из-под жесткого платка, стоявшего углом над Надькиным лбом и бросавшего тень на всю верхнюю половину ее лица, поблескивали живые, любопытные ко всему, детские глаза.
Сидя на своем пенечке, Надька с интересом наблюдала за всем, что происходило перед ней: за непоседливыми, порхающими с места на место, шумными девчонками; за беседующими тут и там бабами, старухами; за невпопад постукивающей, очевидно, где-то неисправной машиной; за едва волочащейся по кругу лошадью; за довольным, сочно покрикивающим на всех хозяином…