Потом под самую Надькину щелку хлопотливо подбежали, о чем-то горячо щебеча, две девчонки, обе в желтых длинных овчинных шубах, осыпанных круглыми и квадратными заплатами. Одна вытащила из глубокого кармана узелок и, развязав его, у самого забора, так чтобы не увидели катавшиеся с горы, показывала другой новые недавно собранные, стеклянные и глиняные осколочки. Осколочки были разные: от блюдец, тарелок, чашек — маленькие и большие, цветные и белые.
— Белые не принимаются! — возбужденно говорила вторая девочка. — Принимаются только с цветочками!
— А где ты видела у меня белые? — горячилась первая. — Белых у меня нет! У меня все с рисуночками! Гляди, какие! Гляди-ка-ся!
О, как Надька сама любит собирать эти скляночки! У нее их так много. И они так нужны каждой девочке. Ведь они заменяют им все, идут у них за все: и за деньги, когда они играют в «лавочку», покупают, продают и дают сдачи; и за горшки, миски, когда играют в «мать и дочек»; и за чашки с блюдцами, когда играют в «гостей» и угощают чаем церемонных «кумушек», «свах»…
— А ты приходи ко мне в избу-то, какие я тебе там лоскутики покажу! — приглашала вторая девочка первую.
— А кольца у тебя есть? спросила та.
— Понятно есть.
— Много?
— Вот такая низка. А у тебя?
— A y меня вот такая.