Она едет к доктору, у нее испорченная правая рука, нет всех пяти пальцев, а то бы она разве когда-нибудь сдвинулась со своей Нижней Ждановки! Ну, а другие-то куда едут и зачем, да еще со скарбом, с малыми ребятишками? Им-то чего не сидится дома? Их-то кто гонит?
В уездной амбулатории долго ожидали в длинном, жарко натопленном коридоре. Слева и справа вдоль стен были скамейки, скамейки, скамейки, все до одной занятые больными, ожидающими вызова к разным врачам. Между двумя рядами этих скамеек, в узком проходе, пробегали больничные служащие, толклись родственники и сопровождающие больных. Больные грустно присматривались друг к другу, расспрашивали о болезнях, докторах, лекарствах. Записывали адреса, куда еще можно толкнуться, показывали, кому какие дали порошки, капли, менялись рецептами…
Устю все в коридоре жалели, что она с таким серьезным делом явилась в уезд.
— Поезжайте вы лучше в губернию, к частному врачу, за деньги! А здесь что! Здесь все равно, что и в волости, в сельской больнице! Никакой разницы! Здесь только знают — режут! С чем ни придешь — сейчас же резать!
Вызвали Надьку по фамилии.
Взволнованно вскочили со скамейки; засуетились с мученическими лицами; затискались, куда указывали люди, в дверь, в обе сразу. Кто-то что-то кричал сзади из коридора, кто-то что-то говорил впереди, из докторской, — ничего не разобрали.
Надька сама нипочем не волновалась бы так, но ее сбивала Устя, на которой не было лица и у которой дрожало все.
— На что жалуетесь?
— Вот, доктор, рука. Сросшись все пять пальцев. Нет возможности работать по крестьянству: ни доить, ни полоть, ни прясть, ни вязать… И задразнили совсем девчонку. «Косорукая», да «косорукая». Так задразнили, доктор, что прямо не знаю, что мне с ней делать.
— Ну, что ж, — спокойно и согласно ответил доктор, взял в руки култышку, повертел, осмотрел, потом глянул на Надьку, на Устю, что за люди. — Приезжие?