— Тоже Москва.
— Ну, а в том боку?
— Тоже она. Все она. Везде она.
— Деревенская? — снисходительно кивнул на Надьку толстый, неопрятный старик, в седых колючках, дремавший напротив, и, получив от Груни ответ, что деревенская, лениво улыбнулся отвислыми губами.
По одну сторону трамвая неслись дома и дома, по другую сады и сады, когда кондуктор как-то по-особенному объявил:
— Кли-ни-ки!
Вагон остановился, и пассажиры, на этот раз все, высыпали на улицу, — ни одного человека не осталось в вагоне. Вышли и Надька с Груней вместе со всеми. Надька не отрывала от них глаз. Почему-то все они хорошо знали друг друга, весело болтали между собой, и мужчины и женщины. Выпрыгнув из вагона, прежде всего посмотрели на громадные круглые часы, вывешенные над тротуаром на высоком столбе, потом, точно вперегонку, всей толпой пустились бежать. Бежали с таким видом, что на некоторых страшно было смотреть: или себя разобьют, или другого.
— Куда это они бегут? — опросила у Груни Надька, с удивлением глядя на уносящуюся вдаль молодежь.
— Это студенты и студентки, на докторов учатся, — объяснила Груня. — Опоздали к занятиям, вот и бегут. Видишь: на часах уже начало десятого.
Пошли вдоль улицы, правым тротуаром. Тут здания были однообразные, точно все одного хозяина, иные громадные и красивые как дворцы с непрерывными, во всю длину улицы, железными палисадниками, с деревьями под всеми окнами и вокруг.