А как в Москве проживают деньги! Рассказывают, что в Нижней Ждановке ни один мужик, самый богатый, не проживает столько денег в год, сколько тут иные пропускают в один вечер. Рассказывают, что в Нижней Ждановке ни одна баба, самая богатая, самая долголетняя, за всю свою жизнь не износит платьев, белья и обуви на столько рублей, на сколько в Москве на иной напялено за один раз…
А едят в Москве как! В Нижней Ждановке никто никогда так не ел ни в будни, ни в праздники, даже во сне. В какой магазин ни посмотришь, все только пирожные да пирожные. А если где и не пирожные, так хорошая колбаса.
В той квартире, где жила Груня, лежал больной, которого навещала сестра социальной помощи Мосздравотдела, — молоденькая, жизнерадостная девушка, в белой вязаной шапочке. Груня уже давно рассказывала ей всю историю с Надькиной правой рукой, еще до приезда Надьки в Москву. И теперь, осмотрев Надькину култышку, медицинская сестра подумала и сказала, что может направить девчонку к самому лучшему, самому ученому московскому доктору. И тут же написала на бумажке адрес, куда надо было идти.
На другой день Надька с Груней отправились.
Сначала, недалеко от своего дома, вскочили в один трамвай, сели, долго ехали, потом выскочили из него, стояли в чужом, незнакомом месте, ждали, беспокоились, как бы не опоздать к доктору, потом вдруг вскочили во второй и еще ехали, уже в другую сторону, вроде в обратную.
И первый трамвай, на котором ехали, и второй заворачивали из улицы в улицу, пересекали из конца в конец площади, пробегали по горбатым мостам через реки, проносились то мимо золоченых церквей, то рядом с прямыми длинными бульварами, то вдруг, неожиданно для всех, на полном ходу, останавливались, спокойно стояли и давали впереди себя дорогу такому же вагону, грузно переползавшему путь поперек. На всех остановках с одного конца вагона, с переднего, быстро так выпускали народ, почти что выталкивали, а с другого, с заднего, так же быстро, меньше чем в минуту, напускали других и тоже подталкивали, подсаживали, подавали руки, помогали влезать. А на иных городских площадях трамваев толпилось столько, что никак не сосчитать, и ни один не стоял на месте, все двигались, кружились, бежали и друг за другом, и друг против друга, и туда и сюда, с разных сторон, во все концы, ничего нельзя было разобрать, а они понимали, что делали, весело позванивали, точно перекликались между собой, и не было случая, чтобы один хотя слегка задел другого.
Надька, прижавшись щекой к вагонному стеклу, глядела на быстро проезжаемые места и чувствовала себя, так хорошо, — легко, беззаботно, — как никогда.
— Груня, это все Москва?
— Москва, Надя, Москва.
— А это?