— Марлей с олеум-вазелини.
— Верно, друзья, верно. Марлей с олеум-вазелини.
Потом всемогущий доктор свободно откинулся на спинку стула, оперся кистями выпрямленных рук о стол, потянулся, в первый раз посмотрел Надьке прямо в глаза и ласково так, совсем по-свойски, улыбнулся ей.
А она стояла перед ним, маленькая, худенькая, черноглазенькая, с ясным умным личиком, пряменькая, стройненькая в своем длинном цветистом платье, со сборками от высокой талии, как носят девчонки в Нижней Ждановке. Дешевенький пестрый платочек, завязанный сзади на тоненькой детской шейке, скромно прятал всю ее голову и большую часть лица, оставляя открытыми, словно в кругленькой рамочке, только глаза, нос, губы.
— Ну, так чего же ты хочешь? — весело обратился к ней доктор. — А?
Движения у него были смелые, решительные, голос громкий, даже грубоватый, но, вот странно, — вовсе не злой, а, наоборот, какой-то сердечный, проникающий.
И Надька, неизвестно отчего, вдруг поверила ему, — всей душой! Неизвестно за что, вдруг так полюбила его, — как отца! Подступило к горлу, хотелось разреветься, упасть ему в ноги, и высказать про все, про все: про то, что она сиротка; про то, что она совсем еще маленькая, а работает в деревне наравне со взрослыми; про девчонок, что задразнили совсем; про то, что лучше топором отрубить всю руку, чем ходить по деревне с такой култышкой…
— Ну, отвечай же доктору, чего ты хочешь, подсказала ей Груня и подтолкнула ее.
— Руку справить, — произнесла тогда тихо Надька, сдавленным голосом и, потупившись, застыла так, как каменная.
— Как же «справить»? — продолжал спрашивать ее доктор и терпеливо так смотрел на нее, потом еще раз повторил этот же вопрос, потому что она стояла перед ним в прежней потупленной позе и молчала. — А?