Дети и подростки приглядывались и прислушивались к новой Надьке с удивлением; взрослые с гордостью и с многоожидающими улыбками, точно все они были ее родителями.
И уже никому в голову не приходило называть Надьку Маришкину Надькой «косорукой». Какая же она теперь «косорукая», когда обе руки у нее совершенно исправные? А работает она еще жарче, еще ухватистее, чем прежде.
Все только говорили, что Надьке Маришкиной, в ее необыкновенном развитии «много косая рука помогла», «пять неправильно сросшихся пальцев». И вспоминали про тот несчастный случай с ее рукой на шерстобитке Гаврилы Силантича.
И что бы Надька в деревне теперь ни работала, — пряла ли на самопряхе пряжу в избе зимой, вела ли по двору счет цыплятам после пасхи весной, полола ли в открытом поле просо на июньском солнцепеке, собирала ли в хмуром лесу топливо пасмурной осенью, — всегда и всюду, иной раз в самый разгар работы, — вдруг перед ней вставала Москва! Город бесконечная громадина; дома многоэтажные дворцы; трамваев, автобусов, автомобилей нельзя дорогу перебежать, раздавят; на улицах бесконечный поток непрерывно движущегося народу, суета, беготня, толкотня, блеск, причем ночами еще торжественнее, еще ярче, чем днем; красивые памятники во всех садах особенным людям, за их необыкновенную жизнь, за их подвиги. Трамваи; Плющиха; Девичье поле; толпа студентов, студенток; клиники, операционный зал, невиданно белый, полный белого дневного света; веселый колдун, весь в белом, в поварском колпаке, изумительный профессор…
Работа вывалилась у Надьки из рук… И где бы она в тот момент ни находилась, она на некоторое время забывалась… Стояла и думала, думала… Что же это такое?.. И что же ей в жизни делать?.. И что ее ждет?..
И вдруг сумасшедшая радость пронизывала се. Она чувствовала, она знала, что в жизни есть и ее ожидает что-то совершенно необычное, хорошее, яркое, большое. Такое… как та Москва!!!