Доктор сделал шаг к ней, встал рядом, как отец с дочерью, и прощально так погладил ее по нежной детской головке.
— Пройдут два-три года, и ты не узнаешь, какая рука у тебя болела, — произнес он тихо.
Встрепенулась вся Надька, выпрямилась и убежденно повторила:
— Не узнаю!
И в самые глаза доктора посмотрела таким взглядом, что тот, многоопытный мужественный хирург, привыкший на все и всех глядеть равнодушно, на этот раз не выдержал и как-то странно отмяк.
— Как-кая девочка! — придушенным шепотом воскликнул он и покачал головой.
VIII
Надькина жизнь в Москве навсегда отложилась в ее душе событием огромным, ослепляющим, таким, которому нет и не может быть равного.
Возвратившись в Нижнюю Ждановку, погрузившись опять в деревенскую тишь и медлительность, Надька не переставала чувствовать, что она уже не та, — другая. Подобному чувству вероятно, не мало помогало и то, что в Москве, с помощью знакомых Груни, она быстро научилась грамоте, читала, писала, рисовала и привезла с собой целый узелок книжек, надаренных ей жильцами квартиры.
Она и внешне изменилась, выросла; черты ее лица покрупнели, определились резче; глаза углубились, приобрели новое, какое-то внимающее и ищущее выражение.