Но Финоген не знал, что сказать. Глаза его злобно и растерянно бегали. Он силился вспомнить хоть один факт, на который можно было бы сослаться, но не мог отыскать в памяти ничего похожего.
— Говори, — наседал на него Василий.
— Сам гляди.
— Нет, ты докажи! Докажи, раз начал. — Он схватил Финогена за борт пиджака. — Говори, что знаешь! Почему молчишь? Кого покрываешь?! Если соврал, — зачем врешь?! Зачем людей грязью поливаешь?
— Пусти меня, бык бешеный! Что ты меня хватаешь? Я тебя так хвачу!
— Говори, покуда живой!
Проснулась и заплакала от страха Дуняшка.
— Ступай отсюда! Ступай! — Степанида сорвала с вешалки его полушубок, шарф, шапку и швырнула в открытую дверь. — Ступай, супостат! Пожалей отца! Гляди, помертвел весь. Нехватало ему богу душу отдать из-за этих — будь они прокляты — гречишников! Ступай! Вот тебе бог — вот порог! Медведи у волков не гащивают! Лисы к зайцам не хаживают! Уходи отсюда!
— Ответите перед колхозным собранием, — крикнул с порога Василий.
Когда Василий пришел домой, Авдотьи не было, а Прасковья с Катюшкой уже спали. Никто не ждал его. Из неубранных комнат пахнуло пустотой и холодом.