Чувство соратничества приходило к ним, оно день ото дня крепло наперекор всему.
Фроська по-прежнему цеплялась к Петру, задирала, ругала и поедом ела его по всякому поводу и без повода. Петр по-прежнему грубиянил в ответ, но все это постепенно принимало характер простого озорства и уже не сердило, забавляло обоих.
«Поругаться с ней можно, да зато соскучиться нельзя… — думал он. — И с какой девкой еще можно так засоветоваться? Найди вторую такую! Одна она. Как раз для меня…»
Другие девушки казались ему скучными, вялыми.
«Как непосоленное тесто…»—думал он о них.
Фроська тоже все больше привыкала к Петру и все внимательнее к нему присматривалась. У Петра оказалось множество ценных качеств и одно явное преимущество перед тем неизвестным, которого она ждала. Петр лучше, чем кто-нибудь, знал ее всю, с ее капризами, с ее своенравием, властностью, с ее «отчаянностью» в отношениях с людьми и в работе. Как-то применится тот, неизвестный и долгожданный, к ее, Фроськиным выкрутасам и выходкам? Или на стенку будет лезть от нее или начнет поучать и перевоспитывать? В первом случае они сразу расскандалятся, а во втором случае Фроська сбежит от него со скуки. А Петр не поучал ее и не лез на стенку. Он или молчал, или добродушно смеялся и озорничал с ней так же, как она с ним. И, по правде говоря, как раз это ей и нравилось в нем больше всего. Она не показывала этого и грубиянила ему больше прежнего, но думала о нем все чаще, и со всеми другими ребятами ей становилось скучно.
Ксенофонтовна не узнавала своей бедовой дочки.
Раньше Фроська гуляла со всеми парнями, ни к кому не относилась серьезно и заявляла матери:
— Я никем не дорожусь! Мне бы скучно не было, а на остальное наплевать!
Иногда, щуря нахальные пестрые глаза, она бесстыдно говорила: