— Я, маманя, люблю по краешку ходить. И не для чего, а так… Себя проверяю, крепка ль моя голова, не сильно ль кружится.
— Господи! — ужасалась Ксенофонтовна. — Допроверяешься, гляди! Обгоришь!
— Я-то?! Я, маманя, железная! Меня в какую печь ни засунь, я разогреюсь, да не обгорю. Я этаких девок не терплю, которые, как масло, от свечки тают.
Теперь Фроська стала тиха и домоседлива. Ни с кем из парней не гуляла, а когда изредка наведывался кто-нибудь, Фроська выходила на крылечко, но не жалась к ребятам, как раньше, а сидела строго и разговаривала без смеха и ужимок.
— О чем это вы рассуждали целый вечер? — спрашивала мать.
— Об жизни… — с неожиданной задумчивостью заявляла Фроська.
Ксенофонтовна не понимала свою разноглазую дочку и даже побаивалась ее. Ксенофонтовну просватали рано и всю жизнь внушали, что она должна быть верной слугой мужу, должна во что бы то ни стало копить деньги. Эти две истины она усвоила очень крепко и пыталась привить их Фроське.
Фроська удивляла мать. Она хороводила около себя парней, дразнила их, но над женихами насмехалась и о замужестве не думала.
Когда Петр впервые за несколько месяцев появился на Фроськином пороге, она по привычке сразу насторожилась.
— Ты чего пришел? — кошкой зашипела она на него.