— Помилуйте, что за далеко! Разве вы не знаете пословицы: «Для дорогого гостя и семь верст не околица»?
— Всенижайше прошу вас… без проводов, Аграфена Петровна!..
Однако ж Аграфена Петровна проводила своего гостя до самой передней.
— И вы также едете, Ардалион Михайлович? — сказала она Обинякову, который повстречался с нею в дверях гостиной.
— Пора, сударыня, время обеденное; чай, жена давно уж меня дожидается.
— Ну, Бог с вами, только смотрите же, не забудьте о моей тяжбе.
— Как это можно! Я на этих днях непременно у вас побываю.
— Сделайте милость!
Обиняков отправился, но только не к себе на Берсеньевку, а в Зарядье, к Андрею Юрьевичу Шелепшанскому, который никак не подозревал, что над его беззащитной головою сбирается такая ужасная гроза. Этот потомок удельных князей Белоозерских останавливался обыкновенно в одном из самых худших постоялых дворов Зарядья. Он занимал три небольших покоя, или, вернее сказать, одну грязную, запачканную комнату, разделенную натрое дощатыми перегородками. Первая комната служила лакейскою для двух холопов, которые, судя по их тощей наружности, были великие постники; во второй — князь Андрей Юрьевич принимал своих гостей, а в третьей, более похожей на теплый чулан, чем на комнату, он изволил спать ночью и отдыхать после обеда на высокой лежанке, которой недоставало только полатей, чтоб походить совершенно на самую простую крестьянскую печь. Нечаянный приезд Обинякова помешал любимому занятию князя Шелешпанского: он считал свои деньги, отбирал к стороне истертую мелочь и чистил кирпичным порошком серебряные рублевики.
— Ах, батюшка Ардалион Михайлович, — вскричал он — Как ты меня захватил!.. Сейчас… сейчас!.. Сочту после, — продолжал он, всыпая торопливо деньги в кожаную суму и кладя ее за пазуху. — Что это тебе вздумалось?