— И, батюшка, сошьешь другой!.. Чу! Никак уже служивые-то по огороду ходят.
В самом деле, на огороде послышались голоса.
— Голубчик ты мой… родной, — прошептал князь Андрей Юрьевич, дрожа всем телом, — спрячь меня куда-нибудь!
— Да куда ж я тебя спрячу, батюшка, — сказал Кулага, почесывая затылок, — лес далеко, и идти-то до него все чистым полем. Вот кабы летом, так дело иное: засел бы в коноплях, так тебя наискались бы досыта; а теперь время весеннее, и в лесу-то спрятаться негде.
— Ух, батюшки! — проговорил, заикаясь, Шелеш-панский. — Слышишь?.. Идут!
— Ну, делать нечего! — прошептал Кулага, — Ступай-ка, батюшка, вдоль плетня… вон там налево барское гумно… Все-таки лучше, чем здесь, на юру: там можно и в ригу, и меж одоньев завалиться — не вдруг найдут.
— Ступай же вперед, голубчик, ступай!
Пройдя шагов двести вдоль крестьянских огородов, они вошли калиткою на барское гумно.
— Ну вот, сударь, — сказал дворецкий, — хочешь где-нибудь за одоньем прилечь или в ригу?..
— Постой-ка, голубчик!.. Ведь это кладь соломы?..