— Что ж ты не отвечаешь, кукона, — продолжал бояр Палади. — Я хочу непременно знать, отчего ты так ко мне переменилась?
— Да с чего ты взял, что я переменилась? — сказала Смарагда, взглянув равнодушно на своего гостя.
Этот вопрос, конечно очень неуместный, но довольно обыкновенный в подобных случаях, заставил вспыхнуть молдаванина.
— И ты можешь меня об этом спрашивать! — вскричал он.
— Ах, не кричи, бояр, — прервала Смарагда, — я этого терпеть не могу!.. Ну, да! С чего ты взял, что я переменилась? Разве я не все та же знакомая твоя кукона Хереско, которая принимала тебя как хорошего приятеля и которой — не прогневайся, бояр! — начинает ужасно надоедать своей любовью.
— Надоедать? — повторил молдаванин, и глаза его засверкали. Он хотел что-то сказать, но остановился и, помолчав несколько времени, промолвил тихим голосом — Ну, кукона, видно, память-то у тебя очень коротка! Давно ли, вот здесь, под этим самым ореховым деревом, ты говорила мне: «Погоди, милый Алеско, дай мне подумать!»
— Ты лжешь, — прервала с живостью Смарагда, — я не называла тебя милым, а хотела подумать — это правда. Ну, вот я подумала и говорю тебе решительно: бояр Алеско Палади! я не хочу выходить замуж.
— Ни за кого.
— Нет, этого я не говорю. Захочу, так выйду.
— Смарагда! — проговорил, задыхаясь от бешенства, молдаванин.