— Я был в авангарде Блюхера. Ранен вчера ночью… Попал в руки к полякам…
— Помолчите. Успокойтесь. Расскажете потом.
Но юноша был слишком возбужден, чтобы молчать. Он говорил безумолку.
— Нельзя сказать, чтобы поляки отнеслись к прусскому гусару великодушно… Я всю ночь шел в обозе. Только под утро надо мной сжалился какой-то майор и приказал посадить на телегу с трубами и барабанами. Но когда сражаешься за отечество, надо уметь терпеть… Надо быть терпеливым, неправда ли?
Губы юноши дрожали. Он говорил, как в бреду:
— Когда мы, студенты Гейдельберга, охваченные патриотическим порывом, покидали аудитории, война нам представлялась великолепной… Грохот пушек, клубы дыма и ты сам на коне с саблей в руке мчишься, сея смерть, в атаку… Пусть даже ты гибнешь, но гибнешь за свободу отечества… Кто бы мог подумать, что тебя ранят в разведке, что ты по глупости начальника нарвешься на вражеский секрет… истекая кровью, еле передвигая ноги, будешь итти у стремени вражеского солдата и потом тебя свалят, как мешок, на каменный пол… Но я рад, что встретил товарища по несчастью.
— Вы учились в Гейдельберге? — спросил Можайский.
— Да, в Гейдельберге.
— А я в Гетингене.
— Боже мой, мы почти коллеги… У меня были друзья в Гетингене.