— Дура. Жди, если хочешь. Тебе придется долго ждать. Не менее пяти лет во всяком случае.
— Почему ты сказал пять лет? Скажи, где он.
Она подползает к дивану и ловит его руку, пухлую руку с бриллиантом и сапфиром на безымянном пальце.
— Животное, — успокаиваясь говорит Мишель, — если хочешь знать, он — в тюрьме.
Он видит черные остановившиеся, непроницаемые как антрацит, зрачки и пробует улыбнуться:
— Пять лет он получил за дезертирство. Затем он приехал из России — это тоже чего-нибудь да стоит. Ты этого не понимаешь, глупый зверь.
— Пять лет, пять лет, — повторяет Ниеса, — я не могу ждать пять лет. Мне девятнадцать лет. Через пять лет я уже не буду здесь…
— Ты будешь в Бресте или в Шербурге. Или в Марселе, в Старом порту, в доме за пять франков.
Короткие пальцы Мишеля цепляются за ее платье. В узких щелках слабым, зеленоватым отблеском вспыхивают глазки, но сразу потухают.
— Надо ждать утра… Как жарко. — Мишель протягивает руку, ощупью находит рукоятку газовой печи. Белые и синие ручейки огня гаснут, как срезанные бритвой. Ниеса лежит на полу и глядит вверх в стеклянную бахрому люстры.