Поль подмигнул племяннику, допил светло-золотистое вино и вдруг засмеялся, обмахиваясь салфеткой, как веером.
— Что же вы скажете в мастерских?
— Не знаю.
— Русские сами вызвались работать, а вы не пришли.
Морис повернул к Александрову острую, румяную мордочку и сказал:
— Сегодня нельзя работать. Сегодня первое мая.
— Послушайте, мсье Павел, — сказал Поль, поднося ко рту свежую, политую уксусом и маслом, зелень салата. — Послушайте меня. Вы работаете почти пять лет. Не знаю, кем вы были у себя на родине, но здесь вы заслужили эту вытертую, промасленную блузу и штаны. У вас настоящие рабочие руки, вы получаете те же двести франков в неделю, что и я. И хозяина вы любите ничуть не больше, чем я. Ваши приятели белые русские решили работать сегодня. Это вызов нам, вызов нам, но чорт с ними. Если вы не пошли за ними потому, что у вас под вашим кэпи есть мозги — поздравляю вас. Идите до конца. Возьмем метро и поедем вместе в Иври на митинг. Или вы боитесь?
— Не знаю… Не думаю… — вяло сказал Александров.
По тротуару, парами как институтки, прошли восемь затянутых в узкие мундиры полицейских. Они остановились как бы в раздумьи на перекрестке.
— Я надел новый костюм и шляпу, — вдруг развеселился Поль, — будет жарко, если они сунутся на митинг.