— Здравствуйте. Ну, как мама?..
«Голос», чуть не вскрикнул Печерский, «тот же голос, что рядом в комнате…» — подумал он. «Вот оно что…»
— Татьяна Васильевна в отчаянии. Она писала вам. Никакого ответа, — быстро заговорил он, думая о другом: «стало быть она и есть Ксана, жена Мерца, сестра Лели. Кто же Митин?» — И Леля, то есть, Елена Александровна тоже, — продолжал он, — она очень беспокоится. Она умоляет вас написать.
— О чем же собственно писать? — спросила Ксана, подошла ближе и взяла из рук Мерца письмо. — О чем писать? — Теперь Печерский рассмотрел ее, она была высока ростом, стройна и женственна. Прямые, светло-золотые стриженые волосы, высокий лоб, ровный нос и как бы припухшие розовые губы. «Да, не Лелька, не пиголица, похожа на казачку, хороший, русский тип», — подумал Печерский.
— В самом деле, написала бы. Подумают мое влияние, — сказал Мерц.
— При чем тут вы, Николай Васильевич… При чем тут вы?..
«Голос приятный и рот… Особенно рот… А кто же Митин?.. Тот цыган, что ли?.. Вот оно что…»
— Десять лет не шутка. Я и не знаю что им писать. Уж очень они старомодны. Леля пишет какую-то чепуху о скачках в Довиле. Мама о панихиде на могиле отца. Да и могилы, вероятно, никакой нет — спланировали, кажется, так это называется…
— Простите, мне не совсем удобно, — осторожно вмешался Печерский, — все-таки Татьяна Васильевна — вам мать, и Леля сестра…
— Оставьте, ради бога!.. Мать!.. Они ж не задумались бросить меня здесь, оставить на руках выжившей из ума приживалки, тети Ани. У меня был тиф, я умирала с голоду, и умерла бы если бы не стучала на машинке в музыкальном отделе. А они бегали из Ростова в Кисловодск, из Кисловодска в Тифлис, из Тифлиса в Константинополь и Загреб, и дальше. Я понимаю, им не сладко жилось, но они же успокоились, когда были уверены, что я умерла. Ну пусть бы и думали дальше. И совершенно напрасно Николай Васильевич пошел к ним в Париже. Никогда мы не сговоримся.