Может быть, в это самое время, а может, минутой раньше или позже колхозный плотник Иван Никитич Опенкин тоже ругал Мишу Самохина. Миша знал, что ему надо терпеть. Глубоко дыша, опустив длинные руки, которых не закрывали кроткие рукава серой шинели, он стоял около верстаке.
— Товарищ майор вам пишет, — сбивчиво говорил он.
— Вижу, пишет. И чего особенного он пишет?.. «Иван Никитич, приглядись». А к чему приглядываться? — спросил Опенкин, не отрываясь от верстака и только слегка повернувшись бритым лицом к Мише.
Костлявый, подвижной стан старого плотника был перехвачен узким ремешком; темносиняя рубаха с засученными рукавами, как на ветру, трепыхалась на нем, когда он сердито налегал на рубанок.
— К чему приглядываться? — повторил он и одним указательным пальцем откинул очки с прямого тонкого носа на лоб. — Что шапка нахохлилась, как ворона на непогоду?
Миша поправил кепку.
— Что губу отвесил? Кандидат в дальнюю дорогу!
Миша, подобрав губу, скрепя сердце улыбнулся.
— Дедушка, а вы сразу расскажите, какой я плохой… и за дело.
— За дело? — удивился старик. — Интересно, за дело!.. А мне думалось, что ты на этой записочке собираешься ускакать в Сальские степи! На, бери сантиметр и циркуль!