Однажды соблазн завел Гаврика дальше положенного. Пенка осела и оборвалась, как натянутая паутина.
Но все это Гаврик считал делом семейным. Стыд на людях был страшнее домашней ссоры, и Гаврик на людях не врал. К тому же теперь у него нашелся повод оправдаться в домашнем вранье: ведь он был тогда маленьким и сливки любил больше, чем теперь.
Но Гаврик никак не мог признать себя хвастуном. Это было сверх его сил, и он ждал, что ему скажет Миша.
Телят они напоили последними. Миша сейчас только заметил это упущение и сказал:
— Гаврик, а ведь «хлопцев» напоить надо было первыми.
— Ты лучше начинай с другого. Скажи, «хвастуна» берешь назад?
Они стояли в трех шагах друг от друга. Коровы, довольные уютным затишьем, вылизывались, ложились отдыхать. Нужно было бы приступить к дойке, но деда еще не было, и Миша не хотел, чтобы Иван Никитич застал их в ссоре.
— В кусты не прячься. Спрашиваю: «хвастуна» назад берешь? — настаивал Гаврик.
— Гаврик, только наполовину, а полностью не могу, — бессильно повел плечами Миша.
— Какой же ты друг? — спросил Гаврик, чуть-чуть смягчаясь, потому что с половиной «хвастуна» мириться все-таки было легче.