— Гаврик, может, я ошибаюсь?. Давай напоим коров, и я скажу, что думаю.
— Ладно, — рванул Гаврик ведро из рук Миши.
Теперь они работали быстро, почти с ожесточением. Встречаясь в сарае, молча передавали ведро из рук в руки и кидались на ветер, как в холодную воду разбушевавшегося моря. Но вот, вывернувшись из-за угла сарая, Миша заметил, что ветер сильно качнул Гаврика в сторону. Заплетая ноги, он упал, опрокинув под себя ведро с водой, но тут же, погрозив ветру, опять рванулся к колодцу.
Миша понял, что Гаврик хотел во что бы то ни стало наверстать упущенное время.
— Эх, и парень! — восхищенно проговорил Миша.
За работой он теперь думал об одном: как бы мягче, сердечней сказать Гаврику то, что считал нужным сказать.
Гаврик же, бегая от колодца к сараю и обратно, успел признать за собой многие недостатки: вспыльчивость, забывчивость, крикливость… Не упустил даже вспомнить, что иногда умел соврать.
Вот, например, один из случаев. Он почему-то особенно памятен. До войны каждый день мать кипятила сливки, чтобы вечером, вернувшись из бригады, покормить Нюську кашей со сливками. Гаврик постиг несложную науку: из алюминиевого ковшика понемногу отпивать, не разрывая зажаренной пенки. Мать, покачивая головой, не раз выражала подозрение.
Гаврик хмурился, гневно спрашивая:
— Мама, за кого ты меня считаешь?