Они оделись, натянули треухи и уже собирались выйти из кошары, как вдруг на пороге появился Иван Никитич.
— Готовы? — усталым, но бодрым голосом спросил он. — Это очень кстати. Пока вы зоревали, я сходил в разведку и нашел лучшее место для стоянки. Давайте собираться. По такому ненастью нельзя нам со скотом быть в глубине степи. Может прямая дорога стать кривее кривой.
Начали укреплять на корову седло, привязывать к нему дорожную амуницию и провиант. За делом Иван Никитич, отвечая своим помощникам на их вопросы, рассказывал, что новая стоянка будет в поселке, шесть-семь километров отсюда.
— Там безопасней переждать день-другой, — заключил Иван Никитич и, осмотрев седло, кошару, ребят и убедившись, что все готово, сказал:
— Михайло, веди телят. Будешь нам прокладывать дорогу. Пусть коровы видят, куда пошли телята. Поведешь вон той лощинкой. Берегись яра.
Слова Ивана Никитича, предостерегавшего Мишу об опасности и о трудности пути, были как нельзя по сердцу Гаврику, и он нетерпеливо спросил:
— Дедушка, а, может, с телятами я пойду?!
— Гаврик, ты хочешь быть там, где трудней? — догадливо спросил старик. — Тогда оставайся со мной. А ты, Михайло, в добрый час!
Иван Никитич и Гаврик молчаливо наблюдали из кошары, как Миша, попав с телятами в ветровой ливень, то крутился на одном месте, то под натянутым налыгачем вслед за телятами кидался в одну и в другую сторону… Дважды он падал, но не выпустил налыгача и, поднявшись, начал хлестать телят хворостиной.
— Правильно! Не понимают добром, — лихом заставь подчиниться! — показывая жилистый кулачок, прокричал Иван Никитич и, видя, что Миша, сломив упорство телят, быстро пошел с ними вперед, решительно распорядился: — Гаврик, живо тронулись и мы!