— Вижу, нетвердо знаешь.
…Приходили женщины, закутанные в шарфы, платки. Зябко вздрагивая, притопывали, шутили и ругали беспризорную жизнь. Старик Опенкин, в свою очередь, ругал их за поломанный держак лопаты, за выщербленные грабли. Миша видел, что колхозницы приходят к Ивану Никитичу не только как к плотнику, но и как к старому коммунисту — за помощью, за советом, за обнадеживающим словом.
Не отрываясь от дела, сбивая небольшую рамку, Иван Никитич раздельно говорил:
— О яровых семенах, конечно, думать и беспокоиться надо. И будем о них день и ночь трубить району, а район — области… Но и то, товарищи колхозницы, надо помнить, что о нашем положении, о наших нуждах думают и в Кремле. И нечего терять веру, — все будет, как нужно.
Размеренный, ясный разговор старого плотника нравился Мише. Прислушиваясь к нему, он иногда работал безотчетно. В одну из таких минут он по ошибке взял большой бурав, и колодочка хрупко, едва слышно треснула.
Старый плотник, уловив этот треск, вздрогнул, но не обернулся, потому что слушал маленькую черноглазую женщину, худую, одетую в стеганый ватник, перепоясанный фартуком из мешковины.
— Дядя Опенкин, ну, а коров-то тех, что майор говорил… когда ж их пригонят?
И женщина уткнулась в стену, закрутила головой так, как будто хотела спрятаться в трещине каменной стены.
— Замолчи, — слеза, что древесный червь. В плотницкой не положено реветь. День-два — и надежные люди отправятся за ними, а теперь уходи и не вводи в горячность!
Миша видел, как тряслись жилистые тонкие руки старика, когда он грубовато выводил женщину из плотницкой.