— Товарищ шеф, слышал я по голосу, что мое ведро где-то зазвенело. Найди ею, пожалуйста, а уж за водой, видать, я сам схожу. Шефы, должно быть, разные бывают, — и, распорядившись, чтобы Гаврик принес ему ведро к машине, удалился.
— Миша, что будем делать? — опросил посрамленный Гаврик.
— Плясать, — сердито вытаскивая из толпы Гаврика за полушубок, ответил Миша.
Схватив валявшееся ведро, Миша и Гаврик, стараясь не попасться на глаза шоферу, опять побежали к глинистой яме. Как ни торопились они вернуться и еще посмотреть на танцующих, но опоздали. С пригорка им стало видно, что обоз уже на сотню метров отъехал от того места, где недавно было весело и людно. Остались только Иван Никитич, Василий Александрович, колхозница Коптева, что бойчей других танцовала, и Тартакин.
Он стоял в стороне, засунув руки в карманы. Ребята обратили внимание, что Тартакин и теперь был таким же скучным, каким он был тогда, когда все веселились и плясали.
Василий Александрович, Иван Никитич и Коптева сейчас смеялись, глядя на то, как четверо колхозниц, отделившись от обоза, гонялись за белым петушком и золотистой курочкой, которые ухитрились выскочить из садка и быстро убегали от обоза.
— Так можно и кур проплясать!
— А ты пляши в другой раз с оглядкой! — смеялись колхозницы.
Ка-гай! Ка-гай! — откуда-то из-за холма кричал гусь.
Мише и Гаврику гусиный крик «ка-гай! ка-гай!» показался очень похожим на «ка-тай! ка-тай!». Получалось, что гусь ободрял убегающих петушка и курочку. Наверное, нечто похожее представилось и Василию Александровичу.