Миша рассек кулаком воздух, повернул на правый проселок, который вел к белобоким домикам села Петровского, но неожиданно вернулся.
— Гаврик, — уже миролюбиво заговорил он, — ты знаешь, что в МТС нас не посылали ни дед, ни Василий Александрович?
— Знаю, что мы действуем самостоятельно, — ответил Гаврик.
— Да. И мне, Гаврик, так хочется, чтоб у нас все вышло хорошо. Понимаешь, чтоб не сказали: в Сальских они работали неплохо, а остались одни — не получилось… Дед Опенкин еще не научил…
И Миша, с трудом угадывая, чему бы сейчас учил Гаврика Иван Никитич, продолжал:
— Гаврик, ты не запались от спешки. Побереги ноги. Вспотеешь — не напейся холодной воды… Что-то еще хотел сказать — забыл. Иди…
Они разошлись в разные стороны. Гаврику странно было, что последние напутствия Миши были очень похожи на материнские напутствия. Но когда так говорила мать, это было привычно и понятно. А вот наставления Миши беспокоили Гаврика. Казалось, что словами Миши ему сразу, сделали наказ и дед Иван Никитич, и Василий Александрович, и Пелагея Васильевна, и все колхозники… Гаврик бежал и останавливался, зная, что так он сбережет силы и легче преодолеет длинную дорогу. Он на минуту загляделся было на широкую пойму извилистого Миуса, на лучи скупого облачного заката, на меловые холмы, но, вспомнив наказ Миши, побежал дальше, успокаивая себя, что как-нибудь в другой раз посмотрит на эту красивую картину.
Он ясно не отдавал себе отчета в том, что в его душе созревало чувство ответственности. Оно помогло ему сейчас же уйти из мастерских МТС, несмотря на то, что там было что посмотреть: двигались приводные ремни, вертелись токарные станки, а за дверью сердито шипела автосварка.
Высокий, плечистый мастер с очками на закопченном носу звал Гаврика в столовую, но он не согласился пойти туда.
— Некогда? Тогда возьми с собой пару картофельных котлеток с луком…