— Мне, Гаврик, от твоих слов не легче, — отвечал Миша, оглядывая бурые горизонты степи и с тревогой замечая, что они все больше темнеют, предвещая наступление осеннего вечера.
— Миша, дотянем до развилка.
С большим трудом дотянули до развилка. Отсюда завиднелись развалины длинных каменных построек МТС. Они находились в большом отдалении от села, прильнувшего к причудливо петлявшей речке Миус.
— Слышишь, за развалинами, где-то ниже, работает двигатель: пах-пах-пах! Это ж мастерские МТС! — говорил Гаврик, желая проверить, не согласится ли друг катить мотоцикл до самой МТС.
Но Миша ответил ему таким строгим голосом, каким он никогда еще не говорил:
— Ты, Гаврик, брось мне эти «пах-пах-пах»! Приказ тебе будет такой: забирай все шарикоподшипники и отправляйся в МТС. Живой или мертвый, ты должен а восемь ноль-ноль быть на станции. Придешь и будешь свистом давать знать, где ждешь, чтоб легче найти тебя!
Гаврик хотел сказать, что если он будет мертвым, го свистеть не сумеет, но, заметив, как дрожали у Миши его длинные руки, когда он пересыпал шарики из карманов своей шинели в карманы его полушубка, решил воздержаться от шуток. Глядя на то, как Миша без его помощи, закусив губу, несколькими свирепыми рывками затянул мотоцикл в бурьяны, Гаврик заколебался, надо ли ему итти сейчас в МТС, и он спросил товарища об этом.
— Нет, ты пойдешь туда: передашь шарики и скажешь, где оставили мотоцикл. Катить нам его на старое место некогда!
— А если что-нибудь не так? — засомневался Гаврик.
— Ты мне без «что-нибудь». Ждать меня на станции будешь столько, сколько надо! Хоть сто часов!