— Товарищ майор, посмотрите в это окно, на бугор… и увидите тех самых коров, что они пригнали… А дальше, в степь киньте взгляд, где дым и пламя, там на конях свозят сорняки и жгут их.
У майора от этих слов вдруг на сердце стало так хорошо, что он растроганно заговорил:
— Да, Алексей Иванович, я вижу и коров и лошадей. Вижу, что колхозники жгут сорняки, а завтра придут туда тракторы поднимать зябь… Знаю, что до этого дыма — четыре километра, а от зари вы побывали там уже два раза…
— Откуда вы это знаете? — с шутливой недоверчивостью спросил Алексей Иванович.
— Френч ваш дымом здорово пропах, — ответил майор, кладя руку на плечо председателя колхоза. — Все вижу и скажу там, что вы не из таких, чтобы перед трудностями склонять голову.
Миша и Гаврик могли поручиться, что майор, глядя вдаль перед собой, думал сейчас о фронте, о пушках, об артиллерийской подготовке, и не удивились его словам:.
— Я о вас расскажу все, что знаю, артиллеристам. Обещаю вспоминать, когда из пушек будем бить по врагу.
Не привыкший говорить длинно, майор вдруг нахмурился. Быстро обшарив карманы кожаного пальто, он достал три новенькие записные книжки с вложенными в них карандашами. Одну он дал Мише, другую — Гаврику, а третью — Алексею Ивановичу.
— У больших хозяев всегда найдется что записать. Тем более, что вам, дорогие друзья, — обратился он только к Мише и Гаврику, — надо возрождать пионерскую организацию. Что и как надо делать, спросите у них, — оглянулся он на Валентина Руденького и на Зинаиду Васильевну. — Мы кое о чем уже договорились. Я знаю, что на вас можно надеяться и в самом трудном деле.
Он прощался с Мишей и Гавриком без снисходительности взрослого человека. Но под конец, когда покрасневший от нетерпения Миша сильно толкнул Гаврика и Гаврик, порывисто вздохнув, спросил: «Товарищ майор, неужели ж нам никак нельзя с вами на фронт?», он вместе со всеми засмеялся и, прежде чем выйти в коридор, успел обоим взъерошить волосы.