Слабовольный, грубоватый отец иногда говорил Юрке не то с сожалением, не то с озлоблением:
— Вырастешь ты около мамы кривулякой… Люди будут по дороге итти, а ты стороной…
Казалось, что отцу надо было бы начать исправлять ошибки сына, исправлять их в каждой мелочи и на каждом шагу. Но отец меньше бывал дома, чем мать, и он никогда и ни в чем не мог переспорить жену. Юрка знал, что все в их семье должно быть так, как захочет мать. Старшинство матери в семейной жизни выгодно было Юрке тем, что всегда и во всем мать сочувствовала только ему.
…Миша и Алеша были уже далеко на бугре.
Миша шел не оглядываясь, а проворный маленький Алеша, отсюда похожий на катящийся шар, все же изредка оглядывался и помахивал кепкой. И Юрке чудилось, что он ясно слышит его торжествующие слова: «Понимаешь, задание другое! Не понимаешь?»
Обиженный Юрка вспомнил о матери и зашагал к морю, чтобы берегом пройти домой.
* * *
Гаврик, перевалив с отрядом через последний некрутой гребень, увидел школу и школьников, собравшихся около ее каменной, во многих местах развороченной изгороди. Гаврик заволновался, забеспокоился, угадывая среди школьников Ивана Никитича, Алексея Ивановича, Зинаиду Васильевну… Уставшие, запыленные ребята заговорили, затолкались. В «обозе» из-за поднятой на дороге хворостинки поцарапались Борька Копылов с Нюсей Мамченко. Оба ревели, а няньки уговаривали их:
— Мы его, Борьку, этого реву, больше не возьмем с собой.
— Нюся, послушай, что скажу: будешь реветь, солнышко схоронится. Не любит, если ревут…