— Так он же, как тигр усатый, ко всему принюхивался. Зря ему спуску дали, — с сожалением ответил Гаврик.
— Михайло, — насмешливо заговорил Иван Никитич, — а твой друг, видать, еще без старшего в голове.
— Дедушка, Гаврик еще в плотницкой не работает, — ответил Миша.
— Эх, как хорошо сказал! — залился Иван Никитич своим ребяческим смехом.
— Мишка — он ваш уполномоченный, — обиженно вздохнул Гаврик.
— Да-да! Он мой уполномоченный, и тебе его слушать. Помни: в нашем большом деле первый командир я, Иван Никитич Опенкин, второй — Махайло Самохин, а уж третий — ты, Гаврил Мамченко… Этого ранжира держись, а не то крепко взыщу… Мне вот вздремнуть хочется… Ночь-то в сборах прошла. Задача у нас с Алексеем Ивановичем, с председателем, была нелегкая: налыгачи, веревки, всякую мелочь собирали.
Старик укладывался недолго: во всем он был приспособленным. Снял черный треух, положил его под голову и, подобрав ноги туда, где у людей живот, а у него впадина, прикрытая полой короткого дубленого полушубка, свободно поместился на войлоке в квадратный метр.
— Михайло, к двери только на остановке можно, а так — ни под каким видом… Что надо — разбуди, я необидчив…
И он затих.
— Сам маленький, а движения в нем, как в паровозе, — тихо сказал Миша. — Без него в плотницкой заглохнет. И как его отпустили? Правда, завтра прибудут из города шефы-плотники.