Баас фан-дер-Гоот недоверчиво усмехнулся и покачал головой:
— Слыхали мы эти песни! Англичане пугают нас зулусами, зулусы — англичанами, а пограбить те и другие охотники... Я все-таки полагаю, что это шпионы и их следует расстрелять.
— Простите за непрошенное вмешательство, — сказал Октав, — но я вам не советую их убивать. Отправьте их в Преторию, пусть ваше правительство с ними поговорит.
— В Преторию? Не-ет. Это чтобы по дороге осмотреть наши лагери да при случае столковаться и с англичанами? Нет, спокойнее будет...
— В таком случае отпустите их обратно. Подумайте, баас: если они действительно посланы от Сетевайо, а вы их расстреляете, вражда лишь пуще разгорится. А между тем наступает грозное время. Говорю вам: бурские меткие ружья направлены не в ту сторону, куда надо.
Питер Мариц не сводил глаз с незнакомца. Его внешность, его слова, так напоминавшие ему предсмертный завет отца, еще звучавший в его ушах, гордый, полный достоинства вид пленников, которых готовились расстрелять, — все это поразило его, и он с нетерпением ждал приговора старого сурового бура, всем сердцем желая, чтобы он склонился на сторону Октава...
Баас фан-дер-Гоот долго молча испытующе смотрел на лица чернокожих, которые не дрогнули под этим пронизывающим взглядом, готовившим им смерть. Наконец старый бур нарушил напряженность ожидания:
— Выведите их за черту лагеря и крепко караульте до утра. А сейчас, братья, на отдых.
Рано поутру Питер Мариц был позван к баасу. Ласково, насколько позволял ему суровый характер, принял юношу старый бур, расспросил его подробно об отце, потом, положив ему на плечо руку, сказал:
— Питер Мариц, слушай меня внимательно. Твой отец был один из лучших наших людей, твоя мать — мужественная, достойная женщина. Надеюсь, в своей семье ты не окажешься уродом. Ты уже не мальчик. Мне кажется, что ты парень хороший.