Тогда я сходил за вином и мясом, а потом снова вернулся в постель. Дневной свет к нам не проникал. Мы не знали, какое сейчас время дня, или уже вообще ночь. Мы просто лежали, ощущали тела друг друга — одно почти все время в другом — и разговаривали, нашептывая слова друг другу на ухо. Ивонна сказала что-то, отчего я рассмеялся. Я заметил:
— Ивонна, не смеши меня, а то он выскочит.
Мой член выскальзывал, когда я смеялся, и мне приходилось снова его вставлять.
— Ивонна, ты устала? — спросил я ее.
— Да нет же, — сказала она. — Сейчас я впервые сама от этого что-то получаю. Когда клиенты все время торопятся, это не может не уязвлять меня, так что я просто даю им возможность расправиться со мной, сама в этом не участвуя. Кроме того, это пагубно для профессии, потому что эмоции старят и утомляют. Меня не покидает ощущение того, что они не уделяют мне достаточно внимания, и потому я отступаю и прячусь в себя. Тебе это понятно?
Тут Марсель спросил меня, был ли он хорошим любовником в самый первый раз, когда мы пришли к нему домой.
— Ты был хорошим любовником, Марсель. Мне понравилось, как ты держал меня обеими руками за ягодицы. Ты держал их крепко, как будто хотел съесть. Понравилось мне и то, как ты держал в ладонях мое лоно. Так уверенно, так по-мужски. В тебе есть что-то от пещерного жителя.
— Почему женщины никогда не рассказывают мужчинам ничего подобного? Почему женщины всегда делают из этого такую большую тайну? Им кажется, что они тем самым выдают тайну своей привлекательности, но ведь это не так. А ты говоришь именно то, что чувствуешь. Это замечательно.
— Я верю в то, что это нужно высказывать. Таинственного и так предостаточно, оно не помогает нам в минуты близости. Объявлена война, и многие погибнут в неведении, потому что не отваживаются говорить об эротике. Это смехотворно.
— Я вспоминаю Сент-Тропес, — сказал он. — Наше лучшее лето.