– ты угадал, каково тому, кто убил его. Останься! И если ты хочешь идти, ты, нетерпеливый, – не ходи дорогою, какою я шел. Эта дорога плохая.
Ты сердишься, что я так долго уже заикаюсь и спотыкаюсь? Что я даю уже советы тебе? Но знай, что это я, самый безобразный человек,
– у которого самые большие и тяжелые ноги. Где я шел, там дорога плохая. Я обращаю все дороги в смерть и позор.
Но по тому, как ты прошел молча мимо меня, как ты покраснел, я это видел, – я узнал в тебе Заратустру.
Всякий другой бросил бы мне милостыню свою, сострадание свое, взором и речью. Но для этого – я недостаточно нищий, это угадал ты –
– для этого я слишком богат, богат великим, ужасным, самым безобразным и невыразимым! Твой стыд, о Заратустра, почтил меня!
С трудом ушел я из толпы сострадательных, – чтобы найти единственного, который учит нынче: «Сострадание навязчиво», – тебя, о Заратустра!
– будь оно божеским, будь оно человеческим состраданием – оно перечит стыду. И нежелание помочь может быть благороднее, чем эта путающаяся под ногами добродетель.
Но сострадание называется сегодня у всех маленьких людей самой добродетелью – они не умеют чтить великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу.
Поверх всех их смотрю я, как смотрит собака поверх спин овец, копошащихся в стадах своих. Это маленькие, мягкошерстные, доброхотные, серые люди.