— В те поры я был на морской службе канониром при береговой батарее. Служба тогда, при Николае первом, была лютая-по двадцать пять лет сроком. Моей служба шел год седьмой, и попался в севастопольскую кампанию. Сильной рукой шел на нас неприятель- англичанин, француз, итальянец, турок — навалился силой. Для десанту пригнали четыреста судов. Сначала высадили шестьдесят пять тысяч войска, обошли Севастополь с востока, А тут, слышим, еще десант привезли на двухстах судах паровых. И вытянулись в кильватерную колонну вдоль всего берега, от Качи до Балаклавы. Наша батарея стойла у Карантинной бухты, и была у нас неприятельская эскадра, под обстрелом.
В начале октября подошли англичане к Севастополю. И до чего хитры — псы! Большие у них были парусники, а паровые суда малые. Так они сняли все мачты с больших судов, чтоб меньше прицелу было. Пришвартовали к парусникам пароходы, да так, ползком, и подошли к Севастополю.
Открыли такую пальбу по городу, что небу стало жарко. Стоял на море штиль, и от дыма на рейде ничего не было видно. Двадцать тысяч ядер по городу выпустили. А убили семьдесят человек.
Мы отвечали калеными ядрами. Накалим ядро до-красна, да так в пушку и сунем. Чтобы пожар на корабле произвести: Сожгли кое-какие. Но им это ни по чем. И не дрогнули.
На море мы с ними ничего не могли сделать, потому наш флот был почти весь парусный, а их по-«ти сплошь паровой. Затопили мы свои корабли у входа в Северную бухту, с остальными спрятались в Южную, и засели там, как мыши в норе.
Первого ноября выглянули из брустверов на море. Смотрим — силой подходят. В две кильватерных колонны пароходов и бекасов вытянулось в сотню. Стали на якорь становиться. На завтра высадка. Ну, значит, будет нам работа, а потом, того и гляди, и самих нас прихлопнут.
Только к вечеру, смотрим, командир наш веселый ходит, говорит:
— Ребята! Быть завтра большой буре. Барометр сильно падает. Достанется англичанам при десанте на орехи!
Ну, мы себе намотали на ус. Значит, бить будем орудиями. Снаряду припасли достаточно. Вышел я в первой ночной смене, посмотрел на барометр — батюшки! Совсем упал — на великую бурю. И назначил меня командир в эту ночь пройти к Балаклаве лазутчиком. Возвращаюсь я — зги не видать… Небо черное, воздух душный — буря надвигается. А через час поднялась такая, что и мы свету не в видели- на берегу. Минареты сносит прочь, дома которые расшвыряло, с которых крыши посносило, палатки в лагерях унесло. А в море? Ад кипучий стоит!.. Вода — побелела, волны, как горы, ходят, а на рейде такая толчея поднялась, что- страх берет. Суда с якорей рвет, мачты ломает. В первый же час с десяток паровых судов оборвалось с якорей, бросило их на скалы и разбило, как яичную скорлупу. Другие повернули: носом к морю, дали полный ход парам, чтобы уйти в открытие море. Смотрим, загорелись сердечные от перегрева котлов. Заживо горит народ… Тысячи, людей бросаются в море и тут же тонут — где выплыть? — Ну, впрочем, и нашим в те поры приходилось не сладко! — продолжал старый боцман, — генералы нас одолели. Каждый на, свой манер мудрил, а людей не жалели. Недаром тогда солдаты про генералов песню сложили. До сих пор наизусть ее помню. Наши солдаты ее пели тогда.
И старик, не без огонька, дребезжащим голосом пропел такую солдатскую песенку;