Иванъ Ивановъ. Какъ бы поумнѣе сказать, дѣло то давно было, — надо не ошибиться. Меня начальство назначило въ понятые, какъ скотину отбирали. Подъѣзжаемъ это мы, крестьяне и стали просить начальство: мы, говорятъ, ваши, и скотина ваша, по домамъ только возьмите. Мы сзади въ это время были, одинъ человѣкъ и говоритъ намъ: ступайте, дѣлать теперь вамъ нечего. Съ палками были только старички, — съ такими, какъ къ обѣдни ходятъ. Крика: «разбой, мамаево побоище» — не было; мы только въ 10 саженяхъ отъ мужиковъ стояли; кабы былъ какой шумъ, надо было его слышать. Исправникъ съ крестьянами разговаривалъ, ихъ не обижалъ и они его не огорчали. Мировой согласился отложить до завтра, а исправникъ не хотѣлъ. Уѣхали мы мирно, никто насъ не задерживалъ, и палками на насъ не махали.
Фоминъ, Мельниковъ, Ларіоновъ, Лисичкинъ и Николаевъ показали одинаково, что крестьяне брать скотину не препятствовали, палками не махали, палки у нихъ были самыя обыкновенныя, съ какими всегда въ поле ходятъ; шуму никакого не было.
Подсудимый Степанъ Морозовъ возразилъ на показаніе одного изъ свидѣтелей, что шумъ былъ, когда брали Рыбакова, и караулъ даже кричали, но, потомъ, поговоривъ съ исправникомъ, утихли.
Григорій Моисеевъ показалъ, что въ то время, какъ становой одинъ ѣздилъ въ поле описывать скотъ, онъ ходилъ за своею скотиной и слышалъ, какъ становой спрашивалъ у пастуховъ о скотинѣ — сколько штукъ вообще, но описалъ ли — свидѣтель не знаетъ.
Иванъ Васильевъ и Евдокимъ Ивановъ показали, что они были пастухами; что становой перегналъ скотину съ мѣста на мѣсто и уѣхалъ. Записывалъ ли онъ ее или нѣтъ — не знаютъ.
Въ 12 часовъ ночи судебное слѣдствіе объявлено конченнымъ и засѣданіе пріостановлено до слѣдующаго утра. На другой день, 16 декабря, въ половинѣ 12‑го часа утра, открылись судебныя пренія.
Товарищъ прокурора Фроловъ. Гг. присяжные засѣдатели! Вы помните изъ обвинительнаго акта, что я, съ разрѣшенія палаты, обвинялъ 53 человѣка въ томъ, что они не повиновались и сопротивлялись властямъ, причемъ сопротивленіе это сопровождалось явными безпорядками и насиліями съ ихъ стороны. Все это основывалось на слѣдующихъ фактахъ. Вы помните, что крестьяне съ начала весны 1866 года сговорились не отправлять работы въ Сѣкиринской пустошѣ, что къ этому побуждалъ ихъ умершій волостной старшина, и что несмотря на уговоры мѣстныхъ властей, они твердо оставались при своемъ рѣшеніи, вслѣдствіе чего, по распоряженію губернскаго по крестьянскимъ дѣламъ присутствія, незаработанные дни были переведены на денежную недоимку. Назначено было описать и оцѣнить скотъ, и когда это исполнялось, крестьяне позволили себѣ неповиновеніе, сопротивленіе и даже насильственныя дѣйствія. Крестьяне, вопервыхъ, не исполнили приказаніе пристава оставить скотину по домамъ; потомъ, когда 14‑го іюля пріѣхали мировой посредникъ и исправникъ и отправились въ поле, то были остановлены крестьянами. Изъ предварительнаго слѣдствія видно, что въ то время у крестьянъ были палки, нѣкоторые изъ свидѣтелей показывали, что были даже колья, что понятые остановились вслѣдствіе угрозъ крестъянъ. Несмотря на увѣщанія начальства, они твердо рѣшились не исполнять законнаго требованія. Становой приставъ давалъ два раза приказаніе, но они не исполняли его. Вы помните оскорбленіе пристава Рыбаковымъ. И когда исправникъ приказалъ взять его, крестьяне Рыбакова отняли, кто именно изъ нихъ — неизвѣстно. Тѣмъ дѣло и окончилось. Потомъ 1‑го августа приказано было явиться о человѣкамъ, и когда ихъ хотѣли арестовать, то крестьяне также не дали ихъ. Изъ предварительнаго слѣдствія видно, что крестьяне сопротивлялись, выражали свое неповиновеніе криками: «караулъ, разбой, мамаево побоище». Предварительное слѣдствіе теперь измѣнилось во многомъ существенномъ, — потеряло свой главный характеръ. Изъ показаній исправника и мироваго посредника на судебномъ слѣдствіи, настроеніе крестьянъ является менѣе упорнымъ, такъ что, по показанію посредника, брань крестьянъ относилась собственно къ понятымъ, и что сами подсудимые обратились къ начальству съ просьбою остановиться и не идти къ скотинѣ, на что посредникъ изъявилъ свое согласіе. Но тѣмъ не менѣе фактъ, что понятые были остановлены самими подсудимыми, не представляетъ ничего сомнительнаго. Затѣмъ остаются еще два факта насильственныхъ дѣйствій крестьянъ. Изъ предварительнаго слѣдствія мы видимъ, что крестьяне вырвали Степана Морозова и Рыбакова. Не имѣя въ виду, кто именно изъ крестьянъ это сдѣлалъ, я хочу только заключить, что они всѣ желали противодѣйствовать власти. И такъ какъ фактъ возстанія сомнителенъ, то я теперь обвиняю подсудимыхъ лишь въ неповиновеніи властямъ, въ неисполненіи ихъ приказаній. Этого послѣдняго обвиненія опровергнуть невозможно: крестьяне сами сознались въ неповиновеніи. Въ этомъ послѣднемъ преступленіи, я, какъ прокуроръ, прошу ихъ признать виновными. Въ противномъ случаѣ вашъ приговоръ будетъ незаконенъ, потому что законъ, предоставляя вамъ право судитъ по внутреннему убѣжденію, велитъ также внимательнѣе разсматривать всѣ факты дѣла, а не объявлять оправдательнаго приговора, ни на чемъ не основаннаго. Я прошу признать крестьянъ виновными въ неповиновеніи властямъ и — какъ человѣкъ, какъ гражданинъ ради общества, ради гражданскаго порядка и ради пользы самихъ крестьянъ, потому что оправдательный приговоръ не только будетъ нарушеніемъ справедливости, но онъ можетъ принести въ будущемъ для крестьянъ новыя бѣдствія по случаю предстоящаго обязательнаго ихъ переселенія. Оправданные, они могутъ впасть въ заблужденіе, которое повлечетъ за собою еще худшія послѣдствія. Ихъ неповиновеніе властямъ такъ ясно, что признать ихъ невиновными будетъ нечестно. Итакъ, не буду больше распространяться, а въ заключеніи только скажу: не увлекайтесь, гг. присяжные, возраженіемъ защиты. Замѣтьте, что невмѣняемости преступленія тутъ не можетъ быть, могутъ быть развѣ смягчающія обстоятельства, которыя дадутъ вамъ право признать ихъ заслуживающими снисхожденія, но невиновными вы ихъ признать не можете.
Князь А. И. Урусовъ. Вашему сужденію, гг. присяжные и судьи, подлежитъ вопросъ о томъ, можно ли по совѣсти признать, что цѣлое крестьянское общество сельца Хрущевки, состоящее изъ 53 подсудимыхъ, виновно огуломъ и порознь въ неповиновеніи властямъ. Вы слышали, гг. присяжные, какъ вчера еще обвинительный актъ описывалъ чуть не бунтъ, отъ котораго сегодня осталось такъ мало похожаго на правду. Но все — таки васъ стараются убѣдить въ необходимости произнести обвинительный приговоръ, то ссылаясь на вашу совѣсть, то указывая вамъ, что подсудимымъ, пожалуй, еще хуже будетъ отъ оправданія. Хотя васъ и предупреждали противъ нашихъ доводовъ, но вѣдь мы, гг. присяжные, понимаемъ другъ друга. Зачѣмъ говорить о вашей совѣсти? Какъ будто вы сами безъ насъ не знаете, что вы дали клятву сказать всю правду по совѣсти. Совѣсти никого не научишь. А что до того, хорошо или дурно будетъ крестьянамъ отъ оправданія, такъ это къ дѣлу вовсе не относится, и странно было бы думать, что подсудимымъ отъ того легче будетъ, если вы обвините ихъ не по совѣсти, а для ихъ же пользы. Еслибы вы сидѣли здѣсь въ первый разъ, я бы сказалъ вамъ, что надъ вашимъ приговоромъ нѣтъ власти, такъ какъ свыше совѣсти человѣка нѣту силы въ мірѣ. Вы вольны обвинить или оправдать, — вы ни передъ кѣмъ и никогда не отвѣчаете, и самъ законъ запрещаетъ вамъ оглашать имена того, кто подастъ голосъ за или противъ подсудимаго. Никто нѳ можетъ сказать, что вашъ приговоръ несправедливъ. Вы послушаете насъ и тогда увидите сами, на чьей сторомѣ правда, а смущаться нашими или чьими бы то ни было словами значило бы и самую присягу нарушить и пойдти противъ совѣсти. Давайте же, разсмотримъ внимательно все дѣло и обсудимъ его.
19‑го февраля 1861 года было отмѣнено крѣпостное право. Крестьяне очутились въ новомъ положеніи: изъ людей, находившихся такъ долго въ безусловномъ повиновеніи и во власти помѣщичьей, они наконецъ вздохнули свободнѣе, почувствовали себя такими же людьми, какъ и другіе. Пріѣзжайте вы въ какую — нибудь новую, незнакомую страну, и многіе порядки и обычаи ея покажутся вамъ странными, многаго вы совсѣмъ не поймете, а иное сдѣлаете по незнанію такъ, что выйдетъ въ противность неизвѣстному вамъ закону. Нужно различать два рода законовъ. Одни общіе: не убій, не укради — это всякому извѣстно и нельзя никому сказать, что онъ такого закона не знаетъ. Но совсѣмъ другое дѣло, если не знать новаго закона о томъ, что посылать крестьянъ пахать за границы своего имѣнія — нельзя, а за рубежи можно. Положеніе о крестьянахъ заключаетъ въ себѣ законы новые; требовать, чтобы они на другой день послѣ своего обнародованія были всѣмъ хорошо извѣстны, — невозможно. Хотя и сказано, что никто не можетъ отговариваться незнаніемъ закона, но такое положеніе имѣетъ мѣсто только для законовъ вѣчныхъ, законовъ совѣсти, — а иначе всѣмъ пришлось бы проводить жизнь надъ изученіемъ законовъ, какъ дѣлаемъ это мы, хотя все — таки не можемъ похвастаться, чтобы мы всѣ законы знали. А такъ какъ крестьяне всѣхъ законныхъ постановленій Положенія 19 февраля знать не могли, слѣдовательно нельзя и говорить, что нарушивъ законъ по ошибкѣ, они совершили преступленіе, потому что, по совѣсти судя, ошибка въ грѣхъ не ставится. Вамъ извѣстно изъ предварительнаго слѣдствія, что ходили слухи между крестьянами о томъ, что пахать за чужими рубежами не слѣдуетъ, что на то закона нѣтъ. Слухъ этотъ, основанный на смѣшеніи понятія о рубежѣ съ понятіемъ о границѣ, дошелъ и до хрущевскихъ крестьянъ, принадлежавшихъ барону Модему. Имѣніемъ управлялъ у него Нѣмецъ, на котораго горько жалуются крестьяне, — онъ ничего не могъ растолковать имъ путемъ. Услыхавъ, что пахать за рубежами не слѣдуетъ по закону, Хрущевцы естественно обрадовались и повѣрили этому слуху. Жизнь — то ихъ, какъ видно; была не завидная: приходилось ѣздить пахать за 9 верстъ, проѣзжать туда по трудной гористой дорогѣ, оставлять тамъ бабъ и ребятишекъ, грудныхъ младенцевъ и беременныхъ женщинъ безъ пристанища, въ сырую осень, на землѣ размокшей отъ холодныхъ дождей. Вѣдь никто, не правда ли, никто изъ васъ, гг. присяжные, на это охотно не согласился бы? А тутъ еще слухъ ходитъ, что заставлять работать въ этой Сѣкиринской пустоши незаконно! Что бы вы на это сказали Я Поставьте — ка себя на ихъ мѣсто и скажите, что бы вы сдѣлали? Конечно, постарались развѣдать про это дѣло получше. Такъ и сдѣлали Хрущевцы. Не задолго передъ тѣмъ крестьяне Ефимовской волости объявили, что «насъ тоже гоняли пахать, а мы не стали». Слышатъ Хрущевцы отъ мироваго посредника князя Оболенскаго, что дѣйствительно нѣтъ такого закона. Думаютъ, кому же знать, какъ не посреднику? Ему и книги въ руки. Опять слышатъ: Миллеръ тоже говоритъ, что но статьѣ 230‑й не слѣдуетъ пахать. Для большаго удостовѣренія, они говорятъ ему: «дай намъ это письменно», онъ и далъ имъ записку. Мы видимъ изъ показаній исправника Бѣлокопытова, что пятеро изъ крестьянъ ходили въ Рязань къ губернатору, они показали тамъ бумажку Миллера, и губернаторъ взялъ ее у нихъ, но не возвратилъ. Ботъ вторая причина, побудившая ихъ отказаться пахать. Наконецъ, они, въ разговорѣ съ старшиною, слышатъ, что такого закона нѣтъ, онъ поворотъ имъ: «съ Богомъ, нечего ѣздить пахать; коли выдержите дружно, — ваша взяла». Бъ виду всего этого, понятно, никто бы иначе не поступилъ, каждый скажетъ: «нѣтъ такого закона, такъ и терпѣть не буду», — это не преступленіе. Ботъ если я знаю, что есть законъ не красть, а краду, то это преступленіе. Не скажу, чтобы для крестьянъ были важны слова волостнаго писаря, которому законы не вполнѣ могли быть извѣстны, къ тому же онъ пивалъ; но слова мировыхъ посредниковъ, что такого закона нѣтъ, — болѣе заслуживали довѣрія. Замѣчу также, что если я въ чемъ увѣренъ, то хотя и ошибочно мое убѣжденіе, я все — таки не преступникъ, злой воли я тутъ не имѣю. Посмотрите же, какія послѣдствія ихъ ошибки! Общество разорено, многіе крестьяне наказаны розгами и сверхъ того отданы подъ судъ: чего же имъ больше желать? А вѣдь все дѣло только въ томъ и состоитъ, что они отказались работать: вотъ и все преступленіе. Какъ имъ ни толковали — пахать пустошь они отказывались. Тогда начальство стало требовать платы, — дни имъ засчитаны. Ихъ обязываютъ за отказъ отъ работы платить деньгами. Я не сочту себя преступникомъ, если займу у кого деньги и не плачу; ну, что же? я знаю, что съ меня взыщутъ: нѣтъ денегъ — продадутъ имущество, нѣтъ имущества — посадятъ въ тюрьму, а преступникомъ не буду, и сказать мнѣ, что я эти деньги укралъ. — несправедливо. Какимъ же образомъ хотѣли взыскать съ крестьянъ? Вы слышали, что описали ихъ скотину; описалъ ее становой, а на другой день пріѣхалъ исправникъ повѣрить эту опись. Съ вечера было приказано утромъ не выгонять скотину; но начальство не пріѣзжало цѣлый день, — нельзя же скотинѣ быть безъ корму? Ее выгнали. 14‑го іюля, въ деревню пріѣзжаетъ начальство, а скота нѣтъ. Это было послѣ обѣда. Отправляются въ поле, скота и тамъ нѣтъ, — онъ разошелся дальше. За начальствомъ тянутся гусемъ крестьяне посмотрѣть, какъ будутъ отбирать скотину. Исправникъ остановился, вышелъ изъ тарантаса, сталъ убѣждать крестьянъ, пошелъ говоръ, — а вы знаете, гг. присяжные, гдѣ толпа, тамъ и шумъ. Если всѣ молчатъ, тогда конечно и шуму быть не можетъ, но если заговорятъ, какъ не быть шуму? Мужики просятъ исправника: «смилуйтесь! нельзя скотину отбирать такъ, зря, мы по дворамъ лучше раскладку сдѣлаемъ. Скотина не равна, — у кого больше, у кого меньше». Начальство поняло, что дѣйствительно такъ поступить нельзя. Было уже поздно, вечеромъ, посредникъ г. Хонинъ, какъ человѣкъ знающій народъ, предложилъ отложить до утра. Потолковали часа два, стемнѣло, затихъ говоръ толпы и всѣ вернулись мирно домой… Рѣшили отложить до завтра, слѣдовательно отъ описи начальство отступилось добровольно. Гдѣ же сопротивленіе, гдѣ преступленіе? Вы слышали, какъ показывалъ Лавръ Ефимовъ, — въ чемъ сознаются и сами подсудимые, — что въ началѣ былъ шумъ, но поговорили съ исправникомъ и утихли. Все было бы какъ слѣдуетъ, но вотъ становому почему — то показалось, что одинъ изъ крестьянъ, Рыбаковъ, болѣе другихъ шумѣлъ; показывая на него, онъ сказалъ исправнику: «этотъ рыжій всегда впереди». Становому не мѣшало бы знать его имя. а то, что эта за кличка «рыжій»? вѣдь только звѣрей такъ различаютъ: рыжій, черный, пѣгій! Рыбаковъ отвѣчаетъ: «ты небось самъ такой же рыжій», т. е. отвѣчаетъ становому его же словами. Нельзя же требовать отъ крестьянина тонкой деликатности: это не человѣкъ, котораго съ дѣтства учили, воспитывали Иныхъ вѣдь только и учатъ что тонкому обращенію. Итакъ, Рыбакова велѣно заарестовать, да еще и велѣно ли было — вопросъ темный. Г. Бѣлокопытовъ, въ своихъ показаніяхъ, когда я его два раза спрашивалъ, говорилъ ли онъ, чтобы арестовать Рыбакова, отвѣчалъ: «нѣтъ, не говорилъ, и не вырывали его». Свѣтловъ на вопросъ, ушелъ ли Рыбаковъ самъ, сказалъ что не помнитъ. Хонинъ показалъ, что Рыбаковъ вырвалъ у исправника шапку и тотчасъ ушелъ. Калитинъ говоритъ, что Рыбакова не арестовали. Когда же Лавръ показалъ, что исправникъ велѣлъ взять Рыбакова, и когда была по этому случаю дана очная ставка, то и исправникъ показалъ, что дѣйствительно припоминаетъ, какъ велѣлъ взять Рыбакова. Оно можетъ итакъ, да странно, какъ могъ г. исправникъ забыть этотъ фактъ. Главное преступленіе оказывается то, что Рыбабаковъ назвалъ пристава рыжимъ, — вотъ все его преступленіе. Что же сдѣлали остальные? Потолковали и съ миромъ разошлись. Были ли у крестьянъ палки и колья — ничѣмъ не доказано; прокуроръ не отвергаетъ, что палки были обыкновенныя. Но у кого онѣ были — неизвѣстно. Если крестьяне говорили понятымъ, что на мѣстѣ положимъ, то это касается до понятыхъ. Понятые иди жаловаться въ судъ. И опять кто же говорилъ, — кто ругалъ — неизвѣстно. Обругать понятыхъ не значитъ не повиноваться властямъ. Мало ли изъ — за чего можно поругаться! Не описали въ этотъ вечеръ скотины, потому что на другой день должны были описать. Говорятъ, что мужики сказали: не дадимъ скотины: но дать или не дать можно только то, что находится подъ рукою, а мужики скотину не держали, ея не было даже видно, она разошлась далеко. Г. Хонинъ говоритъ, что крестьяне, обращались съ нимъ вѣжливо, почтительно, какъ только можно обращаться съ властію, и г. Бѣлокопытовъ тоже подтверждаетъ, что крестьяне почитали въ немъ начальство и не ругали. Почему же нужно было выставлять сопротивленіе и неповиновеніе властямъ? Хотѣли описывать — поздно; на другой день тоже не описали — неизвѣстно почему. Денегъ не взыскивали. Высшему начальству могло показаться, что между крестьянами бунтъ, и вотъ отряжается цѣлая коммиссія, по пословицѣ: умъ хорошо, а два лучше. Пріѣзжаютъ гг. Голубовъ и Бернардъ. Крестьяне имъ говорятъ; мы пахать не будемъ; тѣ стараются ихъ привести къ повиновенію. А я полагаю, что еслибы начальство поспѣшило, скотъ былъ бы описанъ и проданъ, деньги высланы помѣщику, не было бы нужно теперь отыскивать преступленія, и мы здѣсь не сидѣли бы вторые сутки. Вы слышали изъ показаній г. Бѣлокопытова, что будто собралась толпа, былъ крикъ, «разбой, мамаево побоище», и что онъ, услышавъ это, сказалъ становому: пойдемъ, а то убьютъ пожалуй. Положимъ, что всякій дорожитъ своею жизнію, это все хорошо; но служащій человѣкъ, давшій обѣщаніе животъ свой положить за отечество, не долженъ останавливаться. Г. Бѣлокопытовъ же останавливается въ виду одного предположенія опасности; иди онъ смѣло до конца, можетъ не было бы никакого бунта, не было бы нужды вызывать коммиссію, не было бы обломано такъ много розогъ и, наконецъ, не было бы исписано столько бумаги. Коммиссія спрашиваетъ, кто зачинщики, и ей выставили людей по догадкамъ. Этихъ людей, Морозовыхъ, Рыбакова жалуютъ въ зачинщики. Каждый сочиняетъ себѣ такого зачинщика по слухамъ. Г. Бернардъ признаетъ Кирилу Морозова зачинщикомъ потому, что встрѣтившись съ нимъ разъ на гумнѣ, онъ совѣтовалъ ему, Морозову, уговорить общество идти на работу, и тотъ ему обѣщалъ; но встрѣтившись съ нимъ вторично. Кирила сказалъ ему, что общество не согласилось, говоря, что такого закона нѣтъ. И такъ, Кирила — зачинщикъ потому только, что не могъ повліять на общество. Л же думаю, что, напротивъ, будь онъ зачинщикъ, его мнѣніе имѣло бы вѣсъ, и слова его произвели бы свое дѣйствіе на крестьянъ. Г. Голубовъ не выставляетъ никого. Относительно этого, всего лучше показанія г. Свѣтлова: онъ говоритъ, что Степанъ одинъ изъ главныхъ зачинщиковъ потому, что на сходкахъ всегда находился впереди и больше другихъ говорилъ, а Кирила же находился позади и незамѣтнымъ образомъ воодушевлялъ другихъ. Исправникъ тоже показалъ, что Кирила секретно, незамѣтнымъ образомъ воодушевлялъ крестьянъ. Какъ же такъ, незамѣтнымъ образомъ, а исправникъ замѣтилъ и уличаетъ? Но самое любопытное мѣсто въ дѣлѣ — это донесеніи г. исправника, его показаніе на зачинщиковъ, въ которомъ оказалось, что имена всѣ перепутаны, — одного я даже не нашолъ въ обвинительномъ актѣ. (Защитникъ читаетъ выписки изъ дѣла, Мы просили г. исправника указать на зачинщиковъ здѣсь, но онъ сказалъ, что въ лице ихъ не признаетъ, что онъ вообще ихъ мало знаетъ. Слѣдствіе зачинщиковъ не обнаружило, коммиссія проситъ ограничиться показаніемъ на нѣсколькихъ лицъ. На обвиненіе этихъ лицъ, доказательствъ нѣтъ: то, что показано, только одно предположеніе, а предположеніе безъ доказательствъ къ дѣлу нейдетъ. Изъ показанія одного свидѣтеля видно, что Степанъ не всегда бывалъ на сходкѣ, что онъ не домохозяинъ, а въ Хрущевкѣ обязаны являться на сходку только домохозяева. Въ чемъ же виноваты 52 остальные человѣка? Виноватъ ли Егоръ, Лавръ и т. д.? Они всѣ обвиняются огуломъ, а между тѣмъ каждый изъ нихъ человѣкъ, у каждаго есть свои права, къ обвиненію каждаго должны быть доказательства. Люди не скоты, огуломъ судить ихъ нельзя. Замѣчу еще одно обстоятельство: одинъ изъ свидѣтелей Абрамъ Емельяновъ оказывается въ числѣ подсудимыхъ. Я могу объяснить это обстоятельство только тѣмъ, что дѣло было не разобрано, а судилось огуломъ цѣлое общество, и все было признано виновнымъ. Припомните, какъ г. Голубовъ сообщилъ вамъ, что, по пріѣздѣ своемъ, они вызвали команду. Прискакала команда по почтѣ. Расходы были, конечно, крестьянскіе. Началась экзекуція, или правильнѣе, какъ говорятъ крестьяне, сѣкуція; высѣчено было, по выраженію обвинительнаго акта, немного. Не знаю какъ опредѣлить это немного: по мнѣ много и одного, а двоихъ, трехъ по мнѣ — очень много, а тутъ говорятъ: не то 9, не то 10. Полицейской власти — неизвѣстно сколько. Г. Голубовъ говоритъ, что онъ не могъ считать, — непріятно было, а слышалъ только, какъ кричали подъ розгами. Только послѣ этой казни крестьяне поняли подъ розгами, что повиноваться надо, и просили только помиловать. Начальство сочло не заработанные дни; ихъ было болѣе 200, и взыскало деньги. Послѣ всего этого, разсудите, гг. присяжные, справедливо ли еще разъ наказывать людей, незнающихъ хорошо ли, дурно ли они поступаютъ? Знаете ли, гг. присяжные, зачѣмъ мы съ моимъ товарищемъ ѣхали изъ Москвы защищать это дѣло? Взять съ этихъ крестьянъ нечего, — они итакъ разорены, того и гляди что семьи по — міру пойдутъ въ нынѣшній голодный годъ. Зная, что ожидаетъ ихъ въ случаѣ обвиненія, мы ѣхали только потому, что дѣло это правое: не снисхожденія, а оправданія просимъ мы у васъ — мы хотимъ услыхать отъ васъ справедливое оправданіе. Мы будемъ счастливы, если удастся возвратить родной семьѣ ея работниковъ, возвратить крестьянскому обществу его права!
Присяжный повѣренный г. Соловьевъ. Г. судьи, гг. присяжные засѣдатели! Мнимъ почтеннымъ товарищемъ по защитѣ разсказано дѣло настолько подробно, что мнѣ уже и нѣтъ надобности дополнять разсказы. Остается лишь сказать нѣсколько словъ въ дополненіе къ сказанному. Ограничусь нѣсколькими словами. Строгое уваженіе къ закону и истинѣ налагаетъ на меня обязанность къ сказанному кн. Урусовымъ, относительно защиты нашей подсудимыхъ, еще два — три слова. Мы пріѣхали сюда не съ намѣреніемъ во что бы тони стало оправдать ихъ, — нѣтъ, наша задача была другая. Важность настоящаго обвиненія, направленнаго не на одного подсудимаго, а на цѣлое селеніе крестьянъ (въ числѣ 53 душъ), тѣ неисчислимыя бѣдствія, которыя постигнутъ ихъ въ случаѣ обвиненія, и притомъ не однихъ только подсудимыхъ: вѣдь у каждаго изъ нихъ цѣлое семейство на рукахъ — старуха мать, жена и дѣти, — и все это останется безъ крова и пріюта, и можетъ — быть и безъ куска хлѣба: вотъ что заставило насъ явиться передъ вами. гг. судьи и присяжные засѣдатели, для того, чтобы пособить вамъ, въ такомъ важномъ дѣлѣ, открыть истину. Не могу не замѣтить, что и самое обвиненіе въ настоящемъ дѣлѣ шло тою же дорогой. Судебное слѣдствіе, продолжавшееся цѣлые сутки, показало дѣло это въ его настоящемъ свѣтѣ. Теперь оно для васъ понятно; остается только, на основаніи того, что вы видѣли и слышали, постановить приговоръ. Но тутъ совѣсть укажетъ вамъ вѣрный путь. Къ счастію, то ужасающее преступленіе, въ которомъ обвиняли крестьянъ, уже не существуетъ; да, къ счастію, повторю, у насъ и не можетъ быть этого. Если же вы, гг. присяжные, усомнитесь въ томъ, не было ли со стороны крестьянъ ослушанія требованію начальства, то и это обстоятельство не можетъ васъ затруднить въ опредѣленіи ихъ невинности, потому что, даже согласившись съ этимъ предположеніемъ, нужно принять во вниманіе другое очень важное обстоятельство, именно, что все дѣло возникло изъ непониманія крестьянами своихъ обязанностей, изъ расъясненія имъ Положенія о крестьянахъ людьми неопытными и явно вовлекавшими ихъ въ заблужденіе, а наконецъ, крестьяне уже наказаны и, по мнѣнію моему, наказаны достаточно. Цѣль правосудія состоитъ не въ томъ, чтобы карать всякаго виноватаго безъ разбора: нѣтъ, она состоитъ въ томъ, чтобы наказанъ былъ именно виноватый, и притомъ по мѣрѣ дѣлъ его. Больше сказать мнѣ нечего. Дѣло само за себя говоритъ. Пожелаю одного: пусть послѣдній день вашего засѣданія будетъ днемъ торжества для правосудія.