Мальчикъ, Ѳедотъ Варѳоломеевъ, 11-ти лѣтъ, показалъ слѣдующее: Я не племянникъ покойному Ермилову, я ему даже не родня. Я называлъ его «дядя Василій» такъ по обыкновенію. Меня отдала мать въ лавку къ Ермилову. Днемъ наканунѣ того дѣла я сидѣлъ въ лавкѣ. Послѣ обѣда приходилъ Морозовъ, а Никита Коротковъ въ этотъ день не былъ. Потомъ дядя Василій пошелъ въ компаніи на скачку. Передъ этимъ Морозовъ приходилъ во второй разъ и позвалъ на скачку дядю Василія. Я остался одинъ въ лавкѣ. Хозяинъ не приходилъ долго. Всѣ уже и лавки затворили, а я все сидѣлъ ждалъ хозяина. Потомъ Василій Ермиловъ явился и велѣлъ мнѣ ложиться спать. Я и легъ, прежде чѣмъ онъ заперъ лавку. Я тутъ заснулъ. Потомъ, когда онъ сталъ ложиться, онъ меня разбудилъ. «Ты спишь?» спросилъ онъ меня. — «Сплю», говорю. — «Ну, говоритъ, ложись, спи». Я и легъ. Потомъ это слышу я, что дядя Василій вышелъ на дворъ. Дверь стукнула, я и проснулся. Какъ дядя Василій вышелъ, я слышу кто — то вдругъ вскочилъ въ лавку. Дядя Василій вернулся, я ему и говорю что молъ кто — то въ лавку пробѣжалъ. А онъ мнѣ говоритъ: «Ложись спать. Не то я тебя побью. Мнѣ итакъ, говоритъ, жутко». — Ну я и замолчалъ. Ночь хоть и темная была да не дюжо: я видѣлъ какъ этотъ человѣкъ предъ окошкомъ одинъ пробѣжалъ, онъ въ поддевкѣ былъ и въ картузѣ. Какъ хозяинъ мнѣ велѣлъ спать, я и заснулъ. Только опять слышу что кто — то дядю Василія ударилъ. Я притаился. Дядя Василій «караулъ» закричалъ, а потомъ: «батюшки, заступитесь! помогите!» Я не видѣлъ какъ этотъ человѣкъ ударилъ хозяина, но я видѣлъ какъ онъ возился съ хозяиномъ. Возился съ нимъ одинъ человѣкъ — это я хорошо видѣлъ. Какъ они отвозились, кто — то пошелъ — и опять одинъ — ящикъ ломать. Пошелъ онъ въ лавку и когда сломалъ ящикъ, я слышалъ какъ деньги загремѣли. Потомъ кто — то не надолго освѣтилъ, погасилъ сейчасъ же огонь и выбѣжалъ. Выбѣжалъ опять одинъ человѣкъ. Тогда дядя Василій всталъ и потихоньку пошелъ къ двери. Я сейчасъ же выбѣжалъ въ сѣни и сталъ стучаться къ жильцамъ въ дверь — къ Авдотьѣ Варѳоломеевнѣ — она тутъ еъ мужемъ жила. Она ото вышла ко мнѣ со свѣчой. Я ей сказалъ что кто — то молъ зарѣзалъ дядю. Она мнѣ и говоритъ: «бѣги въ калачную и скажи тамъ», а сама заперла дверь и такъ не пошла смотрѣть дядю Василія. Я сказалъ въ калачной, а ужъ въ это время дядю Василія на тратуарѣ нашли. Я перепугался: такъ въ калачной и оставался. Послѣ, когда ужъ дядѣ Василію горло зашивали; тутъ я его увидѣлъ: онъ въ это время ничего не говорилъ. Морозовъ шутя боролся въ лавкѣ съ хозяиномъ, когда они изъ трактира пришли: онъ поборолъ хозяина. Когда этотъ человѣкъ ушелъ въ лавку, я за печку забрался и тамъ все время былъ за метлами. Показанія мальчика Ѳедота отличались замѣчательною ясностью и толковостью.
Городовые Барсовъ и Пшеницынъ, квартальный надзиратель Бочечкаровъ, три пекаря изъ куреня Петра Короткова, самъ Петръ Коротковъ и наконецъ содержатель постоялаго двора Василій Сергѣевъ — согласно объяснили, что Ермиловъ на неоднократные вопросы съ полнымъ сознаніемъ отвѣчалъ, что его зарѣзалъ Алексѣй Ивановъ Морозовъ. Но словамъ свидѣтелей, когда Морозовъ спросилъ Ермилова: чѣмъ же я тебя зарѣзалъ? — Ермиловъ отвѣчалъ: «извѣстно не тѣмъ — то (тутъ Ермиловъ употребилъ крѣпкое слово), а ножомъ». Остальные свидѣтели подтвердили и всѣ другія подробности, добытыя предварительнымъ слѣдствіемъ и изложенныя въ обвинительномъ актѣ.
Товарищъ прокурора Мирецъ — Имшенецкій началъ свою рѣчь упоминаніемъ о томъ, что въ февралѣ 1868 года въ одной изъ улицъ параллельныхъ съ Тверскою Ямскою, было совершено въ субботу на масляницѣ убійство двухъ старухъ Вѣры Алексѣевой и Ирины Аѳонасьевой[8]. Не успѣло еще сгладиться тяжелое впечатлѣніе, произведенное этимъ страшнымъ преступленіемъ, сказалъ товарищъ прокурора, какъ въ той же мѣстности было совершено вновь убійство — убійство Ермилова». Затѣмъ товарищъ прокурора изложилъ обстоятельства дѣла, доказывалъ, что въ данномъ случаѣ было совершено именно убійство, а не были нанесены лишь однѣ раны, отъ которыхъ послѣдовала смерть. Далѣе представитель обвиненія разобралъ улики, обнаруживающія виновность Морозова, и доказалъ положительно всю несостоятельность оговора подсудимымъ Никиты Короткова. Обвинитель объяснилъ и побудительную причину, почему Морозовъ вздумалъ оговаривать Короткова. Онъ это сдѣлалъ потому, что Коротковъ въ первую минуту осмотра уличалъ его тѣмъ, что на сапогахъ его была кровь. Притомъ онъ очень хорошо понималъ, что для него выгодно, еслибъ его. несовершеннолѣтняго, признали вовлеченнымъ въ преступленіе совершеннолѣтнимъ. Въ заключеніе товарищъ прокурора объяснилъ присяжнымъ, что въ данномъ дѣлѣ нѣтъ обстоятельствъ, по которымъ подсудимый могъ бы быть признанъ заслуживающимъ снисхожденія.
Защитникъ, присяжный повѣренный Ласковскій, указалъ на трудность своей обязанности въ данномъ случаѣ, — обязанности, которая на него возложена судомъ. Тѣмъ не менѣе г. Ласковскій находилъ, что и при данныхъ неблагопріятныхъ условіяхъ нельзя не признать, что есть все — таки обстоятельства хотя нѣсколько говорящія въ пользу подсудимаго. Во — первыхъ, онъ сознался, хотя при этомъ и утверждалъ, что былъ вовлеченъ въ преступленіе другимъ лицомъ совершеннолѣтнимъ. По мнѣнію защитника этотъ оговоръ не лишенъ нѣкоторой доли вѣроятія. Указывая далѣе на среду, изъ которой вышелъ подсудимый, на недостаточность его воспитанія и на молодость, защитникъ ходатайствовалъ предъ присяжными о признаніи его заслуживающимъ снисхожденія.
Присяжные признали подсудимаго виновнымъ безъ смягчающихъ обстоятельствъ. Судъ приговорилъ его къ лишенію всѣхъ правъ состоянія и къ каторжной работѣ въ рудникахъ на тринадцать лѣтъ и четыре мѣсяца. Это самая высшая мѣра наказанія, положенная въ законѣ для несовершеннолѣтняго убійцы, ибо срокъ каторжной работы (20 лѣтъ) долженъ быть сокращенъ для него на одну треть. На Морозова приговоръ этотъ не произвелъ никакого впечатлѣнія. Онъ улыбался, а выхода изъ зданія суда даже хохоталъ во все горло, перекидываясь шутливыми словами съ провожавшими конвой лицами изъ публики. Короткову онъ сказалъ, что сожалѣетъ, что ему не удалось «втянуть» его.