Дѣло это, получившее въ Москвѣ извѣстность подъ именемъ убійства лавочника въ Тверской Ямской, привлекло многочисленную толпу слушателей въ залъ суда. Въ 11½ часовъ открылось засѣданіе. Подъ стражей на скамьѣ подсудимыхъ явился Алексѣй Ивановъ Морозовъ, молодой человѣкъ 19 лѣтъ. Лицо подсудимаго еще очень свѣжее, хотя на немъ замѣтны слѣды умственной зрѣлости не по лѣтамъ. Впечатлѣніе оно производитъ неблагопріятное. Подсудимый смотритъ своими сѣрыми большими глазами нахмуривъ брови. Онъ бѣлокуръ, носитъ волосы по — русски. На его загорѣлыхъ смуглыхъ щекахъ еще не замѣтно признаковъ волосъ; лишь бѣлые небольшіе, едва видимые усы оттѣняютъ его тонкія, блѣдныя, плотно сжатыя губы. Подсудимый говоритъ довольно спокойно, равнымъ голосомъ; его отвѣты умны. Но нельзя было не замѣтить, что при наружномъ спокойствіи подсудимый съ нетерпѣніемъ ожидалъ, когда кончится судебное засѣданіе.

Вотъ въ чемъ заключаются обстоятельства дѣла:

Въ ночь на 26‑е іюля 1868 года, городовой 1‑го квартала Сущевской части Барсовъ, обходя свой участокъ, увидѣлъ около 2‑хъ часовъ на тротуарѣ у дома полковника Дурново, на углу Тверской и Острожной улицъ, ползущаго человѣка. Не разглядѣвъ хорошенько и думая, что человѣкъ этотъ пьянъ, Барсовъ отправился въ домъ Дурново и пригласилъ изъ пекарни рабочихъ Лаврентія Семенова и Осипа Купріянова, чтобы поднять лежащаго. Здѣсь, при свѣчѣ, въ лежащемъ узнали лавочника изъ дома Дурново, 18-лѣтняго крестьянина Калужской губерніи Василія Ермилова. Весь окровавленный, въ грязи, онъ былъ не обутъ и въ одномъ бѣльѣ. На сдѣланные вопросы Ермиловъ съ полнымъ сознаніемъ отвѣчалъ, что его зарѣзалъ Алексѣй Морозовъ. По извѣщенію Барсова, тотчасъ же прибылъ квартальный надзиратель Бочечкаровъ и, на вопросы его, Ермиловъ, при свидѣтеляхъ, отвѣчалъ снова, что его зарѣзалъ Алексѣй Морозовъ, сынъ Ивана Иванова Морозова. Г. Бочечкаровъ въ сопровожденіи Лаврентія Семенова, Осипа Купріанова, Петра Короткова и городоваго Пшеницына отправился на постоялый дворъ купца Морозова, находящійся по сосѣдству съ домомъ Дурново, на противуположной сторонѣ улицы, наискось отъ него. Алексѣя Морозова нашли во дворѣ, въ одномъ изъ стойлъ, служившемъ для него мѣстомъ ночлега. Онъ былъ раздѣтъ, босой и повидимому спалъ. На окликъ надзирателя, Морозовъ вскочилъ со словами: «чтобы? я ничего не сдѣлалъ.» Взявъ Морозова и лежавшіе въ изголовьи сапоги его, всѣ пошли къ Ермилову. Здѣсь спросили Морозова не знаетъ ли онъ лежащаго человѣка и онъ, еще не подойдя къ нему и не видя его, сказалъ, чтобъ умыли его и тогда онъ можетъ — быть узнаетъ. Снова спросили Ермилова и тотъ, попрежнему, съ полнымъ сознаніемъ, отвѣчалъ, что убилъ его Алексѣй Ивановъ Морозовъ, и на вопросъ самого Морозова, сказалъ, что тотъ зарѣзалъ его ножемъ. По прибытіи врача, Ермиловъ, для оказанія ему пособія, перенесенъ былъ въ домъ. Въ 2 ч. 45 мин. прибылъ исправляющій должность судебнаго слѣдователя, но Ермиловъ находился уже въ безсознательномъ состояніи и черезъ полчаса умеръ.

Крестьянинъ Василій Ермиловъ, снимая квартиру въ домѣ Дурново, жилъ въ ней вдвоемъ съ 11-лѣтнимъ крестьяниномъ Ѳедотомъ Варѳоломеевымъ и торговалъ хлѣбомъ, съѣстными припасами и мелочнымъ товаромъ. 25‑го іюля вечеромъ, онъ, съ знакомыми, былъ на скачкѣ на Ходынскомъ полѣ и тамъ встрѣтился съ Алексѣемъ Морозовымъ. Возвратясь съ Ходынскаго поля, безъ Морозова, Ермиловъ до 9 часовъ пробылъ въ Петровскомъ паркѣ, по приглашенію крестьянина Петра Иванова Короткова, имѣющаго въ домѣ Дурново пекарное заведеніе; съ ними же былъ тамъ съ женой своею сосѣдъ, содержатель постоялаго двора, Василій Ивановъ Сергѣевъ. По приходѣ изъ парка, Ермиловъ, изъявивъ готовность угостить знакомыхъ чаемъ, отправился домой и оттуда, вмѣстѣ съ пришедшимъ къ нему Алексѣемъ Морозовымъ, пошелъ въ трактиръ Бакастова, гдѣ и пили чай. По выходѣ изъ трактира въ 11‑мъ часу ночи, Ермиловъ пошелъ домой въ лавку и съ нимъ же пришелъ Алексѣй Морозовъ, который вообще бывалъ у него часто и находился съ нимъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ. Побывъ немного, Морозовъ ушелъ, и къ Ермилову, лавка котораго была еще не заперта, пришелъ посидѣть Василій Сергѣевъ, а потомъ пришла и жена его Анисья Егорова, занявшаяся чтеніемъ вслухъ священной исторіи. Въ это время приходили какія — то полольщицы и Ермиловъ продалъ имъ хлѣба копѣекъ на 10. Когда полольщицы вышли и скрылись изъ виду, кто — то бросилъ съ улицы камнемъ въ лавку Ермилова; камень брошенъ былъ со стороны постоялаго двора Ивана Морозова, но когда вышли посмотрѣть, то на улицѣ никого не было видно. Василій Сергѣевъ съ женой тотчасъ же ушли, что было около 12 часовъ ночи.

По заключенію врача, Ермиловъ умеръ отъ безусловно смертельныхъ поврежденій правой теменной кости и важныхъ сосудовъ шеи. Поврежденія эти нанесены тупымъ тяжеловѣснымъ орудіемъ (въ родѣ гири) и острымъ рѣжущимъ орудіемъ (хлѣбнымъ ножемъ).

По осмотру, произведенному судебнымъ слѣдователемъ, во дворѣ найденъ новый и острый кухонный ножъ около 10 вершковъ длины со свѣжею кровью, лившеюся съ него при поднятіи. Ножъ этотъ принадлежалъ убитому Ермилову и служилъ для разрѣзыванія колбасы и рыбы. На внутренней сторонѣ двери, ведущей изъ сѣней въ помѣщеніе Ермилова, оказались брызги крови и дверная ручка окрававлена. Все помѣщеніе состоитъ изъ одной большой комнаты, раздѣленной перегородкою. Въ задней сторонѣ, прилегающей къ сѣнямъ, кухня съ большею печью, а въ передней лавка съ выходными дверями на улицу, запирающимися извнутри. Эти двери оказались запертыми. Сѣно, на которомъ спалъ Ермиловъ, залито кровью; поддевка его скомкана, вдавлена въ сѣно и залита кровью; окало поддевки найдено бѣлое хлѣбное покрывало (салфетка), слегка скомканное, въ крови, какъ бы обрызганное ею; на двухъ своихъ углахъ салфетка эта имѣла признакъ недавно развязаннаго узла. Въ сѣнѣ найденъ еще одинъ окрававленный хлѣбный ножъ восьми вершковъ длины и десяти — фунтовая гиря, принадлежащая Ермилову. Въ лавкѣ осталась лужа крови, и на прилавкѣ, или буфетѣ, кровавое пятно. Прилавокъ съ двумя ящиками; правый изъ нихъ запертъ, а лѣвый найденъ на полу. Верхняя планка въ этомъ ящикѣ оторвана и ключъ, вставленный въ замокъ, не отъ него. Въ ящикѣ найдены: сахаръ, рублевый кредитный билетъ, гривенникъ и 9 рублей мѣдною монетой. По объясненію Ѳедота Варѳоломеева, въ этомъ ящикѣ дня за два до убійства Ермилова было около 50 руб. На окнѣ найденъ принадлежащій Ермилову бумажникъ, но безъ денегъ, и дядя Ермилова, крестьянинъ Ксенофонтъ Архиповъ, объясняетъ, что въ этомъ бумажникѣ покойникъ имѣлъ обыкновенно деньги и судя по оставшейся разсчетной книжкѣ, у него должно бы быть на лицо рублей полтораста или болѣе.

По осмотру одежды и обуви Морозова на лѣвой полѣ и рукавахъ черной суконной поддевки его и на подолѣ рубашки оказались пятна крови. На правомъ сапогѣ лѣвая сторона каблука и пятки и задняя часть ступни окрававлены, и кровь эта свѣжая. На тѣлѣ, лицѣ и рукахъ Морозова никакихъ знаковъ и царапинъ не имѣлось, но руки представлялись какъ бы не задолго до осмотра вымытыми и слегка посинѣвшими. Ничего изъ ограбленнаго у Ермилова у него не найдено.

Какъ во время осмотровъ, такъ и на допросѣ 26‑го іюля Алексѣй Морозовъ въ убійствѣ и ограбленіи Василія Ермилова не сознался, говоря, что кровь на одеждѣ и обувѣ его оказалась потому, что эта кровь брызнула на него отъ лошади, сломавшей на скачкѣ ногу и прирѣзанной тамъ.

На допросѣ 2‑го августа Морозовъ продолжалъ утверждать тоже; 6‑го же августа Морозовъ отвѣчалъ слѣдователю: «въ убійствѣ Ермилова теперь я не сознаюсь, а если въ будущее время нужно будетъ, то сознаюсь можетъ быть». Наконецъ У-го августа Алексѣй Морозовъ, объявивъ помощнику надзирателя Бернову, что «убійство Ермилова дѣло его», потребовалъ судебнаго слѣдователя и далъ слѣдующее показаніе; идя съ Ходынскаго поля съ Никитою Ивановымъ Коротковымъ, онъ, Морозовъ, сказалъ, что не худо бы добыть рублей сто денегъ, и Коротковъ отвѣчалъ, что для этого нужно пристукнуть Ермилова, а на замѣчаніе по поводу могущей быть на нихъ крови, сказалъ, что ее можно свалить на кровь отъ лошади, зарѣзанной на скачкѣ. Порѣшили сойтись на углу Тверской улицы въ 12 часовъ ночи. Сойдясь тамъ, оба они вошли во дворъ Дурново, и Морозовъ сталъ стучаться изъ сѣней къ Ермилову. Тотъ впустилъ его, а Коротковъ остался за дверью, въ сѣняхъ, и Ермиловъ заперъ дверь извнутри на крючокъ. Не говоря ничего между собою, Морозовъ и Ермиловъ легли вмѣстѣ. Ермиловъ уснулъ, и Морозовъ, взявъ изъ лавки десяти — фунтовую гирю, ударилъ ею Ермилова два раза по головѣ, такъ что тотъ не крикнулъ. Затѣмъ онъ впустилъ Короткова и вмѣстѣ вошли въ лавку. Здѣсь Коротковъ, изломавъ ящикъ, уронилъ его на полъ. Вынувъ изъ него бумажникъ, Коротковъ взялъ оттуда деньги и спряталъ къ себѣ, а бумажникъ положилъ на окно. Потомъ Коротковъ взялъ хлѣбный ножъ и пошелъ вмѣстѣ съ Морозовымъ къ лежащему молча Ермилову и, схвативъ его за волосы, раза три ударилъ ножемъ по шеѣ, но самъ Морозовъ ножа вовсе не бралъ въ руки. Салфеткою Ермиловъ одѣтъ былъ самъ, они же ея не надѣвали и ею не закрывались. Совершивъ убійство, они разошлись по домамъ и ограбленныя деньги остались у Короткова. Это показаніе Морозова, вполнѣ обличаемаго въ совершеніи убійства Ермилова, является въ отношеніи Короткова злостнымъ оговоромъ, опровергаемымъ совокупностію всѣхъ обстоятельствъ настоящаго дѣла, а потому Никита Коротковъ вовсе не былъ привлеченъ къ дѣлу.

На вопросъ предсѣдавшаго подсудимый не громко, но внятно сказалъ: «Да, я признаю себя виновнымъ въ убійствѣ». Затѣмъ на дальнѣйшіе вопросы онъ разказалъ слѣдующее. «Родился я въ Москвѣ. У меня и теперь еще живы родители. Я не одинъ сынъ у нихъ: у меня есть братья, но сестеръ нѣтъ. Отецъ мой содержитъ постоялый дворъ. Я у него при дворѣ и жилъ и иногда вмѣсто него торговалъ мучнымъ товаромъ изъ амбара. Покойный Ермиловъ недавно открылъ лавку въ домѣ Дурново, и тогда я съ нимъ познакомился. Мы были очень дружны съ нимъ, и я бывалъ у него каждый день даже по нѣскольку разъ. Чай пилъ я иногда у него въ лавкѣ, а иногда мы въ трактиръ ходили. Дальнѣйшій разказъ подсудимаго объ обстоятельствахъ убійства былъ повтореніемъ того чтó изложено вышее въ его показаніи.