«На самомъ дѣлѣ договоръ, заключенный съ графиней Платеръ г-мъ Новицкимъ, по силѣ 1529 ст. Х т., ч. I, изд. 1857 г., былъ недѣйствителенъ, а принятое графиней обязательство ничтожно, потому что побудительною причиной къ заключенію онаго были цѣли закономъ запрещенныя. Какъ видно изъ дѣла, договоръ клонился къ лихоимственнымъ изворотамъ, или къ присвоенію г-мъ Новицкимъ правъ, которыхъ онъ по закону имѣть не можетъ. Вѣроятно, графиня Платеръ этого не знала, какъ не зналъ и самъ г. Новицкій».
«Въ минуты горькаго разочарованія, къ графинѣ Платеръ являются на помощь нашъ предсѣдатель съѣзда, г. Оленинъ, и нашъ почетный мировой, судья г. Генцельтъ. Эти лица, занимая должности судей, безъ всякаго сомнѣнія, понимали, что договоръ, заключенный съ графиней Платеръ, по закону ничтоженъ, но, для огражденія личности графини отъ непріятностей со стороны г. Новицкаго, старались склонить послѣдняго къ добровольному уничтоженію условія.
«Г. Новицкій, послѣ долгихъ переговоровъ, получилъ съ гг. Оленина и Генцельтъ деньги 126 р. 20 к., которыя ему была должна графиня, и согласился уничтожить договоръ съ графиней, сдѣлавъ на условіи своеручную надпись, что всѣ разсчеты у него съ графиней кончены и на нее никакихъ претензій болѣе имѣть не будетъ. Этого мало: г. Новицкій 26 апрѣля далъ подписку мировому судьѣ г. Рыкачеву, что всѣ дѣла съ графинею Платеръ прекращаетъ.
«Но, несмотря на все это, въ послѣдствіи онъ предъявилъ у мироваго судьи, г. Рыкачева, искъ на г. Оленина, который будтобы не сдѣлалъ никакого ему денежнаго удовлетворенія за графиню Платеръ. Потомъ г. Новицкій подалъ г. Рыкачеву подробное объясненіе оскорбительнаго содержанія для г. Оленина, графини Платеръ и г. Генцельтъ. По этому поводу графиня Платеръ и г. Генцельтъ принесли жалобы на личное оскорбленіе ихъ Новицкимъ.
«Чтобы признать г. Новицкаго виновнымъ въ оскорбленіи, нужно только убѣдиться, дѣйствительно ли объясненіе г. Новицкаго оскорбительнаго свойства. Оскорбленіе, конечно, — дѣло условное. Никто не можетъ точно опредѣлить, въ чемъ можетъ заключаться оскорбленіе и чѣмъ можно оскорбляться. И законъ положительно не опредѣляетъ, что надо разумѣть подъ именемъ личнаго оскорбленія. Да и нѣтъ надобности дѣлать подобныя опредѣленія, которыя никогда не могутъ быть точны. Между тѣмъ понятіе объ оскорбленіи всѣмъ доступно. Необходимымъ условіемъ оскорбленій есть намѣреніе нравственно обидѣть. Можно обидѣть не только ругательными словами, но ироніей, юморомъ, сарказмомъ, сравненіями и укоризною. Укоризна въ безчестномъ дѣлѣ составляетъ личное оскорбленіе, а укоризна дѣлается клеветой, если предметъ укоризны вымышленъ. Вотъ почему клевета преслѣдуется строже по закону, чѣмъ личное оскорбленіе. Надо полагать, что оклеветанный, не желая доказывать, что предметъ укоризны вымышленъ, можетъ жаловаться только на оскорбленіе, заключающееся въ самой укоризнѣ. Графиня Платеръ и г. Генцельтъ не требовали, чтобъ г. Новицкій, былъ судимъ за оклеветаніе ихъ въ оффиціальной бумагѣ, поданной чиновнику, т. е. за проступокъ предусмотрѣнный въ 1535 ст. улож. о наказ., изд. 1866 г., который подсуденъ, окружному суду, а требовали только, чтобы подвергнуть г. Новицкаго взысканію за личное оскорбленіе. Въ этомъ видѣ дѣло г. Новицкаго подсудно мировымъ установленіямъ.
«Оскорбленіе, сдѣланное г. Новицкимъ графинѣ Платеръ, заключалось въ томъ, что онъ, представляя искъ съ г. Оленина, безъ всякаго отношенія къ дѣлу, вздумалъ рисовать въ самыхъ, грубыхъ краскахъ картину крайней нищеты, въ которой будто бы находилась графиня въ Петербургѣ, гдѣ она, какъ говоритъ г. Новицкій, находилась въ самомъ несчастномъ уголку, въ оборванной одеждѣ; потомъ будто бы графиня ѣхала съ нимъ, безъ рубашки (тутъ г. Новицкій коснулся, выражаясь словами графини, ея тайнаго туалета), что у ней на тѣлѣ завелась нечистота, и что онъ ей давалъ для перемѣны свою рубашку.»
«Конечно, бѣдность не признается порокомъ, но крайняя нищета иногда бываетъ слѣдствіемъ порока».
«Ясно, что г. Новицкій, съ намѣреніемъ нравственно обидѣть, коснулся крайней бѣдности графини Платеръ, которая, по своему образованію, всегда можетъ себя поставить внѣ этихъ позорныхъ крайностей. Наконецъ г. Новицкій позволилъ себѣ упрекнуть графиню политическими пороками ея предковъ. Оскорбленіе всегда бываетъ тяжело тому лицу, къ которому оно относится».
«Графиня Платеръ въ своей жалобѣ краснорѣчиво высказала, въ чемъ заключается вся тяжесть ея оскорбленія. Она говоритъ, что г. Новицкій вывелъ ее на посмѣяніе публики въ видѣ какого — то комическаго лица, облекъ ее въ арлекинство, позорное не только для благовоспитанной женщины, но и для такихъ, которыя не имѣютъ достаточнаго понятія о стыдѣ и чести, представилъ въ лицѣ ея такую женщину, которая не дорожитъ индивидуальностію своего пола и не понимаетъ стыдливости онаго».
«Кромѣ того графиня Платеръ жалуется, что въ то время, когда она жила въ домѣ г. Новицкаго, онъ постоянно оскорблялъ ее, и дерзость его однажды дошла до того, что онъ встрѣтилъ ее съ сжатыми кулаками и бранью. Свидѣтелемъ этого оскорбленія выставила кучера г-на Генцельтъ, Никиту Константинова, который, при разбирательствѣ дѣла, подъ присягой показалъ: дѣйствительно, при немъ г. Новицкій дѣлалъ дерзости графинѣ, размахивалъ руками и кричалъ; но прислуга г. Новицкаго, Марья Павлова, также подъ присягой показала, что г. Новицкій съ графиней Платеръ обращался вѣжливо; а вслѣдствіе этого нельзя утверждать, что послѣднее обстоятельство оскорбленія вполнѣ доказано.