Я постараюсь доказать, что всѣ эти доказательства не только не выдерживаютъ строгой юридической критики, но, напротивъ того, уличаютъ обвинителей въ несправедливости извѣта. При чтеніи протокола, первое, что невольно бросается въ глаза, даже человѣку незнающему всѣхъ подробностей этого дѣла, это замѣчательныя — что ни слово — противорѣчія полицейскаго акта съ заявленіемъ Пуговкиныхъ, заявленія съ свидѣтельскими показаніями и, наконецъ, свидѣтелей между собою. Такъ, напримѣръ: 1) изъ заявленія Пуговкиныхъ и изъ акта видно, что Константинова въ первый разъ пріѣхала 22 числа, второй разъ явилась 25 числа и затѣмъ въ третій разъ, 26 числа, когда былъ составленъ самый актъ. Это показывалъ намъ Пуговкинъ и горничная Олимпіада. Въ показаніи же, данномъ у мироваго судьи, та же горничная показывала уже не то — первый разъ Константинова была 22, второй разъ на другой день, т. е. 23 числа, и затѣмъ на третій день. Это обстоятельство чрезвычайно важно, потому что горничная, скрывая прежнее свое знакомство съ Константиновой и выдумывая дпи пріѣзда послѣдней, видимо, повторяетъ фразы однажды заученныя, но такъ какъ слова легче запомнить, чѣмъ числа, то понятно, почему вышло противорѣчіе. Это обстоятельство осталось неразъясненнымъ мировымъ судьею, хотя горничная, на спросъ судьи, кто ее вызывалъ второй разъ, 23 числа, дала ложное показаніе, что вызвана была будто бы швейцаромъ. Швейцаръ вызывалъ ее, но въ четвергъ, 26 числа, по указанію же Олимпіады. Неужто она могла забыть дни, помня такъ подробно всѣ обстоятельства сопровождавшія будто бы пріѣзды Константиновой. Мировой судья въ рѣшеніи своемъ, между прочимъ, приводитъ, какъ одну изъ уликъ противъ Константиновой, то, что она не доказала своего знакомства съ горничной и даже не умѣла назвать ея имени. На чемъ основано это соображеніе, я не знаю. Изъ акта и изъ показанія дворника, напротивъ, видно, что Константинова просила его вызвать горничную Пуговкиныхъ, и на спросъ: «какую, — Олимпіаду»? Константинова отвѣчала утвердительно. Ясно, что она ее знала. Въ заявленіи повѣреннаго Пуговкиныхъ значится, что и второй разъ Олимпіада была вызвана тѣмъ же порядкомъ, т. е. чрезъ дворника, но дворникъ показалъ, что болѣе разу онъ Константиновой не видалъ. Хотя Олимпіада послѣ и указала ложно на швейцара, но онъ не былъ спрошенъ вовсе. Олимпіада показываетъ, что на крестинахъ она была въ пятницу, а не въ понедѣльникъ. Прекрасно. Но откуда же Константинова могла знать объ этихъ крестинахъ и о томъ, что Олимпіада была тамъ, не бывши съ ней знакомой? Странно. 2) Изъ акта и заявленія видно, что въ то время, когда Константинова сидѣла уже въ комнатѣ съ г-жею Пуговкиною, то на вызовъ послѣдней явились стоявшіе за дверьми въ смежной комнатѣ самъ Пуговкинъ, братья Давыдовы, вдова Мурашева и, кромѣ того, при всемъ этомъ находились безотлучно горничная Васильева и нянька Никитина. Между тѣмъ, изъ показанія свидѣтеля Николая Давыдова видно, что за дверьми находились только онъ и Пуговкинъ вдвоемъ и болѣе никого. Изъ показанія свидѣтельницы Мурашевой видно, что она вошла уже тогда, когда Константинова стояла будто бы на колѣняхъ, и спросила у послѣдней: «въ чемъ дѣло?» Стало — быть, ничего прежде не слыхала и за дверьми не была. Затѣмъ, горничная показала сначала, что была одна въ комнатѣ, во все время разговора Пуговкиной съ Константиновой, а при переспросѣ ея повѣреннымъ купца Каулина показала, что она была занята другимъ дѣломъ и разговоръ слышала только отрывками. Да еслибъ даже и правда, то есть ли смыслъ въ томъ, что Константинова, пріѣхавши по такому щекотливому дѣлу, стала объясняться съ Пуговкиной при двухъ горничныхъ и нянькѣ? Правдивость этихъ показаній слишкомъ ясна. 3) Свидѣтель Николай Давыдовъ при составленіи акта показалъ, что Пуговкинъ никакихъ побоевъ Константиновой не наносилъ, а при разбирательствѣ подтвердилъ это обстоятельство. 4) Еще одною изъ главныхъ уликъ несправедливости извѣта Пуговкиныхъ служитъ слѣдующее противорѣчіе: въ заявленіи повѣреннаго ихъ, г. Михайлова, значится, что Константинова, въ разговорѣ съ Пуговкиной, который слышали будто многіе свидѣтели за дверьми, передавала Пуговкиной, что Каулинъ ждетъ ее съ отвѣтомъ въ Московскомъ трактирѣ. Вслѣдствіе этого, еще до составленія полицейскаго акта, Пуговкинъ послалъ туда братьевъ Давыдовыхъ справиться, правда ли это, и просить Каулина сначала къ себѣ въ гости. Такъ какъ Каулина дѣйствительно застали въ Московскомъ трактирѣ, то это послужило мировому судьѣ достаточнымъ поводомъ для обвиненія обоихъ и для того, чтобы убѣдиться въ справедливости сдѣланнаго будто бы сознанія Константиновою и указанія ея на Каулина. Все это покажется на первый разъ логично и правдоподобно. На дѣлѣ же совсѣмъ не то. Въ заявленіи этомъ скрыто Пуговкиными весьма важное обстоятельство, къ счастію невольно обнаруженное однимъ изъ свидѣтелей. Изъ показанія Николая Давыдова видно, что когда Пуговкинъ съ нимъ вошелъ въ комнату, гдѣ сидѣли Пуговкина и Константинова, и уже послѣ мнимаго ея сознанія и указанія, будто бы на Каулина, какъ на участника въ этомъ дѣлѣ, то Пуговкинъ, желая убѣдиться въ справедливости этого показанія, послалъ розыскивать Каулина въ Троицкій трактиръ и въ погребъ къ Шатину, но когда его тамъ не нашли, то, будто бы, тогда уже, по указанію Константиновой, послали въ Московскій трактиръ, и такъ далѣе. Это довольно крупный промахъ со стороны Пуговкиныхъ и ихъ свидѣтеля. Столь искусно и хитро сплетенная исторія распадается. Хотя это обстоятельство относится болѣе къ купцу Каулину, но я считаю необходимымъ разъяснить его, дабы доказать, что Константинова никогда на Каулина не указывала, а слѣдовательно и ея мнимому сознанію нельзя давать никакого вѣроятія. Все дѣло въ томъ, что Пуговкинъ, какъ подрядчикъ, бывающій ежедневно на биржѣ, и, какъ знакомый купца Каулина, зналъ очень хорошо его привычки. Биржа кончается всегда въ 5 часовъ; прямо послѣ биржи купецъ Каулинъ почти каждый день отправляется, большею частью съ иногородними своими покупателями, въ погребъ Шашина, и хотя самъ человѣкъ совершенно непьющій, но просиживаетъ тамъ обыкновенно около двухъ часовъ. Затѣмъ отправляется пить чай или въ Троицкій или Московскій трактиры и оттуда въ клубъ или домой, смотря по времени. Это повторяется регулярно каждый день и можетъ быть подтверждено сотнями свидѣтелей. Вотъ почему Пуговкинъ, безъ всякаго указанія Константиновой, обратился прямо въ тѣ извѣстныя мѣста, гдѣ ежедневно бываетъ Каулинъ. Другое уже дѣло, какая была причина, побудившая Пуговкина розыскивать и указывать именно на Каулина, а не на кого либо — другаго. Но это уже не входитъ въ предметъ моей апелляціи.

Я старался и, мнѣ,кажется, доказалъ, что свидѣтельскія показанія такъ явно противорѣчагь другъ другу, что не могутъ заслуживать никакого вѣроятія. Нѣтъ ни одного показанія, въ которомъ бы слишкомъ ясно не обнаруживалось, что все, сказанное свидѣтелемъ, заранѣе имъ затвержено. Но такъ какъ невозможно, дабы шесть человѣкъ въ состояніи были затвердить одинъ урокъ безъ малѣйшаго измѣненія, то становится понятна вся ихъ путаница. А между тѣмъ въ подобныхъ случаяхъ ложь относительно самаго ничтожнаго обстоятельства дѣлаетъ все остальное показаніе свидѣтеля подозрительнымъ, на основаніи извѣстной, принятой во всѣхъ англійскихъ судахъ, аксіомы: «кто лжетъ въ одномъ — лжетъ во всемъ». Мало того, мы видимъ такую несообразность въ самомъ поведеніи и дѣйствіяхъ по этому дѣлу, какъ обвинителей, такъ равно и свидѣтелей, что высказывать ихъ я даже считаю излишнимъ, — такъ онѣ рѣзко бросаются въ глаза при внимательномъ разсмотрѣніи дѣла. А между тѣмъ несообразности эти лучше всего характеризуетъ правдивость обвинителей и свидѣтелей и, естественно, уменьшаютъ и даже вовсе лишаютъ ихъ показанія всякаго вѣроятія. Само собою разумѣется, что при новыхъ показаніяхъ свидѣтелей нечего и доказывать выдумку и несообразность сознанія и указаній, будто бы сдѣланныхъ Константиновой.

Затѣмъ, обращаясь къ другой половинѣ этого дѣла, а именно къ примѣненію мировымъ судьею относительно Константиновой 44 и 135 ст. уст. о нак., я постараюсь доказать, что подобное примѣненіе немыслимо даже и тогда, если согласиться съ убѣжденіями мироваго судьи въ виновности моей довѣрительницы. Въ 44 ст. такъ ясно опредѣлено ея значеніе, что о непримѣнимости ея къ данному случаю не можетъ быть и рѣчи, тѣмъ болѣе, что статья эта, какъ измѣненіе 1355 и 1344 ст. ХV ст. изд. 1857 года, могла бы имѣть еще какое — нибудь здѣсь примѣненіе, еслибы было доказано, что Пуговкина согласилась на сдѣланное ей предложеніе, и, такимъ образомъ, самый corpus delicti (составъ преступленія) былъ бы доказанъ, что сводничество осуществилось со всѣми его вредными послѣдствіями и съ помощью обольщеній — женщина, до сего времени честная, вступила на путь разврата. Но въ настоящемъ случаѣ ничего подобнаго не случилось. Скорѣе же здѣсь можно допустить покушеніе на проступокъ. Но я не знаю закона, по которому бы могло быть наказуемо покушеніе на проступокъ. Другое дѣло, покушеніе на преступленіе. Затѣмъ остается 135 ст. объ оскорбленіи Пуговкиныхъ дѣйствіемъ. О примѣненіи этой статьи я вовсе не стану распространяться, законъ такъ прямъ и ясенъ, что я считаю даже неумѣстнымъ разъяснять его. Здѣсь невозможно примѣнить даже 130 или 131 ст. того же устава. Если дать вѣру показанію горничной Олимпіады и заявленію Пуговкиныхъ, то сами они показываютъ, что Константинова передала только горничной Олимпіадѣ, дабы послѣдняя склонила свою барыню на любовныя отношенія. Ясно, что она сама не желала и не помышляла даже оскорбить Пуговкину. Мало того, въ послѣдній разъ, когда Олимпіада предложила Константиновой лично переговорить съ Пуговкиной, то и тутъ первая сказала, не приметъ ли она это къ сердцу, т. е. не оскорбится ли она. Наконецъ, не сами ли Пуговкины, приказавъ горничной привесть Константинову въ свою квартиру, были причиною нанесеннаго будто бы имъ и, по ихъ мнѣнію, оскорбленія. Не вдаваясь здѣсь въ разборъ, какъ именно законъ опредѣляетъ понятіе и значеніе чести, скажу только, что нельзя же обращать вниманіе на излишнюю чувствительность и мелкое самолюбіе и при каждой вспышкѣ затаенной, можетъ — быть, давно вражды, или ради другой какой — нибудь цѣли, завязывать цѣлые скандалезные процессы. Законъ можетъ принимать обиженнаго подъ свою защиту лишь тогда, когда нападаютъ на его нравственное и юридическое достоинство, т. е. когда его обвинятъ въ проступкахъ противъ нравственности и чести. Ничего подобнаго мы здѣсь не видимъ. Я закончу словами одного изъ нашихъ передовыхъ юристовъ по части уголовнаго права: «давая судъ каждой незначительной вспышкѣ самолюбія, судья будетъ давать мелкимъ и мстительнымъ людямъ возможность завязать дѣло изъ пустяковъ. Нерѣдко же эти процессы вселяютъ раздоръ и ненависть не только въ лицахъ, непосредственно замѣшанныхъ въ дѣло, но и въ цѣлыхъ семьяхъ».

На основаніи вышеизложеннаго, я имѣю честь просить мировой съѣздъ рѣшеніе мироваго судьи городскаго участка, какъ несогласное съ обстоятельствами дѣла и по неправильному толкованію и примѣненію закона, отмѣнить и Константинову освободить отъ всякой отвѣтственности.

Предсѣдатель. Г. Михайловъ, хотя вы и представили объясненіе на апелляціонные отзывы, но, на основаніи 138 ст. уст. уг. суд., я предлагаю вамъ представить свое объясненіе изустно.

Повѣренный Пуговкиныхъ, Михайловъ. Свои возраженія я начну съ отзыва г. Козловскаго. Въ отзывѣ этомъ прежде всего я обращаю вниманіе на указаніе, что мировой судья основалъ приговоръ свой будто бы на моемъ заявленіи, на полицейскомъ актѣ и свидѣтельскихъ показаніяхъ. Я нахожу такое заявленіе совершенно невѣрнымъ, такъ какъ по закону (119 ст. уст. уг. сѵд.) вопросъ о винѣ или невинности подсудимаго судья рѣшаетъ по внутреннему его убѣжденію, основанному на совокупности обстоятельствъ, обнаруженныхъ при судебномъ разбирательствѣ, и это въ настоящемъ дѣлѣ и исполнено судьею съ буквальною точностью. Такимъ образомъ, всѣ разсужденія г. Козловскаго о замѣченныхъ имъ, между упомянутыми основаніями, противорѣчіяхъ, оказываются безполезными, и выводы, построенные на этихъ разсужденіяхъ, уничтожаются сами собою.

Переходя, впрочемъ, къ самимъ этимъ противорѣчіямъ, которыя послужили для г. Козловскаго поводомъ къ заявленію о лживости въ особенности показаній, будто бы заученыхъ, и къ совершенному за симъ оправданію своей довѣрительницы, я долженъ сказать, что при судебномъ разбирательствѣ не было и быть не могло никакихъ противорѣчій; иначе замѣтили бы стороны и самъ судья и непремѣнно бы удалили, либо объяснили эти противорѣчія, согласно 100 и 101 ст. уст. уг. суд. Несуществованіе ихъ всего разительнѣе усматривается изъ того, что г. Доброхотовъ, бывшій при разбирательствѣ лично, почти ничего не говоритъ о нихъ, и я рѣшительно не понимаю, откуда г. Козловскій почерпнулъ свѣдѣнія объ указываемыхъ имъ противорѣчіяхъ, — при разбирательствѣ онъ не находился.

Въ протоколѣ, однако, при повѣркѣ его съ заявленіемъ г. Козловскаго, дѣйствительно усмотрѣно мною одно изъ указанныхъ имъ противорѣчій. Но источникъ этого противорѣчія есть не болѣе, какъ простая ошибка въ запискѣ показанія, а не въ самомъ показаніи свидѣтеля. Для разъясненія этого, необходимо потому же предмету спросить свидѣтеля вновь, либо потребовать объясненія судьи, на точномъ основаніи 159, 160 и 167 ст. уст. угол. суд., и хотя бы при семъ и обнаружилось то, чего желаетъ г. Козловскій, я не знаю, какимъ бы образомъ это могло привести его къ цѣли — оправданію Константиновой, относительно которой важно не то — когда, а то — зачѣмъ пріѣзжала она къ Пуговкинымъ.

Еще менѣе важнымъ считаю я заявленіе г. Козловскаго, что тотъ же свидѣтель, горничная, дала будто бы ложное показаніе, что она была вызвана швейцаромъ: не все ли равно, кто бы ни вызвалъ ее. Это ведетъ только къ вопросу, кто же и когда вызвалъ ее, помимо швейцара? Но если и кажется, что горничную дѣйствительно вызывалъ кто — либо другой, а не швейцаръ, то возникающій отсюда новый вопросъ, почему она умолчала объ этомъ въ своемъ показаніи, и разрѣшеніе этого вопроса, мало полезное для дѣла, можетъ быть не болѣе полезно и для защиты. Это поведетъ только къ убѣжденію, что показаніе горничной — не однѣ заученыя фразы. И мнѣ кажется, что она или забыла, что не говорила, или просто забыла сказать, а потому и не сказала объ этомъ.

Это разительнѣе всего объясняется тѣмъ, что когда судья прервалъ показаніе горничной вопросомъ о лицѣ, вызывавшемъ ее, который съ отвѣтомъ занялъ времени около пяти минутъ, въ то время, желая продолжать показаніе свое, она должна была уже припоминать, на чемъ оно было прервано. Напоминаніе этого судьею, сдѣланное, впрочемъ, безъ всякой надобности, вызвало требованіе записать въ протоколъ со стороны г. Доброхотова объясненную сцену перерыва и напоминанія, что и было исполнено. Впослѣдствіи г. Доброхотовъ, указывая на. описанное, на основаніи этого утверждалъ, что показаніе горничной затвержено ею, а я возразилъ ему, что такое предположеніе его невѣрно: изъ описаннаго слѣдуетъ совершенно противное; ибо извѣстно, что простые люди рѣдко, или почти никогда не въ состояніи бываютъ изложить свое показаніе, если не дѣлаютъ имъ вопросовъ. И это ясно изъ того, что прерванная разъ вопросомъ горничная не могла уже продолжать показанія безъ дальнѣйшаго разспроса; почему также, когда она окончила сама собою показаніе и затѣмъ ей было предложено нѣсколько вопросовъ, то дала отвѣты на нихъ и полнѣе, и обстоятельнѣе, нежели какъ значилось въ ея показаніи, по предметамъ этихъ же вопросовъ. Словомъ, данное горничною при разбирательствѣ показаніе отличалось тѣми необходимыми качествами, искренностью и непосредственностью, которыя одни только могутъ и должны дѣйствовать на внутреннее убѣжденіе судьи. До я удивляюсь, на что расчитываетъ г. Козловскій, употребляя принятый имъ способъ защиты. Къ этому, быть можетъ, неумѣстному замѣчанію вынуждаютъ, однако, меня дальнѣйшія его соображенія. Такъ, г. Козловскій, между прочимъ, особенно сильно настаиваетъ на знакомствѣ Константиновой съ горничною, отвергаемомъ послѣднею, какъ на доказательствѣ лживости ея показанія, и такое настояніе свое основываетъ на показаніи дворника. Но здѣсь — то всего болѣе и обнаруживается разница, быть или не быть при разбирательствѣ.