И мы снова затихаем на своих местах.
Но взошла луна, светло стало между высокими соснами, засеребрилась покрытая росою травка внизу; загорелось-заискрилось что-то, как будто играя брызгами, и на сердце стало гораздо легче.
Вдруг что-то между сосновыми стволами хрустнуло и как бы мелькнуло искоркой. У меня даже остановилось сердце на секунду. Смотрю — огонь, маленький, неподвижный огонечек.
„Медведь, думаю, заслышал нас и остановился неподвижно… смотрит… Но почему один у него огонек в глазах?.. Не понимаю…“
Толкаю потихоньку Христофора ногою и, когда он нагибается ко мне, шепчу ему:
— Смотри, между стволами медведь… глаза у него огоньком горят, он смотрит!
Я чувствую, как Христофор дрожит, — не знаю, от страсти охотничьей или от страха, — направляет туда, между стволов, свою дробовку.
— Постой, не стреляй! — загорается во мне, в свою очередь, охотничья страсть; — пусть придет он на самое стерво.
Христофор утягивает обратно ствол ружья, и мы затихаем.
— Гнилушка, должно быть, теплится, — шепчет он через минуту.